Предлагаемый вниманию читателя проект не является систематическим изложением или, тем более, курсом русской истории. Это именно хроника или, точнее, хроники – авторский взгляд на события того или иного года. Причем автор сам выбирал то событие или те события, которые казались ему интересными или значимыми: иногда – не самые заметные на первый взгляд; иногда – очень заметные и, в полном смысле этого слова, определяющие общее направление истории страны и народа.
Продолжение. Начало см.: «Русский мир.ru» №1–12 за 2024–2025 годы и №1–9 за 2026 год.
Нейроарты: Елена Сидельникова.
Год 1147-й
Эту дату большинство из нас легко назовет как «год основания Москвы». Не «основания», поправит более искушенный читатель, а «первого упоминания в летописи». И будет, конечно же, прав. Но важно отметить, что первое упоминание Москвы в летописи напрямую связано с событиями начавшейся в предыдущем году междоусобной войны за Киев.
Зимой 1147 года расстановка политических сил вновь изменилась. Два события стали тому причиной.
В январе князь Святослав Ольгович получил известие о пострижении в монахи брата Игоря. Принятие иноческого пострига воспринималось в те времена в буквальном смысле как смерть для всего остального мира. Игорь терял статус князя, переставал быть претендентом на какой-либо стол – не только киевский, но и любой другой. Теперь Святослав уже не мог ставить своей целью возвращение брата на киевское княжение. Но сохранялись другие цели: вызволить Игоря из Киева, отомстить за нанесенную обиду. И в этом Юрий Долгорукий по-прежнему готов был помогать ему. Разумеется, требуя взамен выполнения прежних обязательств.
А 24 февраля в Колтеске умер сын Юрия Долгорукого Иван. Уже на следующий день за ним прибыли два других сына Долгорукого – Борис и Глеб; они и перевезли тело усопшего в Суздаль для погребения.
Святослав смог наконец покинуть Колтеск. Он перешел к устью реки Протвы и остановился в городе Лобынске (у нынешнего села Дракино в Московской области). Сюда-то и пришло к нему послание от Юрия. Суздальский князь утешал союзника, горевавшего о смерти его сына едва ли не сильнее, чем он сам. А заодно обещал, что смерть Ивана не прервет союзнических отношений между ними:
«– Не тужи о сыне моем! Если того Бог отнял, то другого сына тебе пришлю».
На исходе зимы или в начале весны 1147 года, пока еще не сошел снег и не началась весенняя распутица, Юрий вторгся со своим войском в Новгородскую волость и захватил Новый Торг и Помостье (земли по реке Мсте). Одновременно он поручил Святославу Ольговичу начать военные действия в Смоленской земле, принадлежавшей брату Изяслава Мстиславича Ростиславу. Святославу также сопутствовала удача. Он повоевал верховья Протвы и захватил там большой полон.
Воодушевленный успехом Юрий пригласил своего союзника в Москву – небольшое поселение или город, располагавшийся в самом северо-восточном углу Вятичской земли, на одноименной реке, в пределах Ростово-Суздальского княжества, но в непосредственной близости от северских городов, в которых обосновался Святослав Ольгович.
«И прислал Юрий, сказав:
– Приди ко мне, брате, в Москов».
Название города долгое время не имело устойчивого написания. Конечная буква ъ в рукописи была переправлена в у, и получилось: «в Москову». Кроме того, в XII веке использовалось и другое название города – Кучков, по имени прежнего владельца здешнего поселения, боярина Кучка.
Святослав отправился в путь из Лобынска «в малой дружине», взяв с собой сына Олега и племянника Владимира Святославича. Первым, 3 апреля 1147 года, в Москву прибыл Олег, а на следующий день, 4 апреля, и сам Святослав.

Из Ипатьевской летописи:
«…Олег же поехал вперед к Юрию и подарил ему пардуса1. И приехал за ним отец его Святослав, и так любезно расцеловались [с Юрием] в день пятницу, на Похвалу святой Богородицы2, и так возвеселились.
На утро же повелел Юрий устроить обед силен, и сотворил великую честь им, и дал Святославу дары многие с любовью, и сыну его Олегу, и Владимиру Святославичу, и мужей Святославовых одарил чередом, и так отпустил их. И обещал Юрий сына отпустить к нему, как и сделал.
Святослав же оттуда возвратился к Лобынску…»
__________
1 Пардус – барс, иногда: гепард. Подарок богатый и весьма редкий. Возможно, в дар было принесено не само животное, а лишь его шкура.
2 Похвала Пресвятой Богородице празднуется в субботу 5-й недели Великого поста. В 1147 году пятница 5-й недели Великого поста (канун праздника) пришлась на 4 апреля.
__________
«Веселие», о котором пишет летописец, наверное, смешивалось с грустью. 4 апреля исполнился сороковой день после смерти князя Ивана Юрьевича. Иван находился рядом со Святославом Ольговичем в самые тяжелые для того дни; он умер, можно сказать, на руках у Святослава. И теперь вместе с Юрием Святослав должен был отдать последний долг безвременно умершему князю, отметить его сороковины. А главное, решить важный вопрос: кто из сыновей Юрия заменит умершего Ивана и кому перейдут права на те земли, которые были обещаны Ивану Святославом Ольговичем?
Таким князем был назван Глеб Юрьевич – четвертый или пятый из сыновей Юрия Долгорукого, князь энергичный и храбрый, но не всегда осмотрительный. Впоследствии он окажется едва ли не самым деятельным участником междоусобных войн своего отца, получит во владение сначала отцовский Городец на Остре, затем Переяславль, а при Андрее Боголюбском станет даже киевским князем.
…Это летописное известие давно уже стало хрестоматийным и приводится во всех книгах, посвященных истории Москвы. Конечно же, поселение на берегах Москвы-реки существовало задолго до того, как Юрий Владимирович пригласил сюда своих гостей. Но письменная, достоверно зафиксированная источниками история будущей столицы Российского государства начинается именно с этого, столь подробно описанного обеда, данного князем Юрием в честь своего союзника…
***
В дальнейшей войне с братьями Святославу сопутствовал успех. Посадники Владимира и Изяслава Давыдовичей бежали из Брянска, Мценска и других городов. Летом, как и было обещано, на помощь князю явился Глеб Юрьевич. И черниговские Давыдовичи в очередной раз решились на то, чтобы нарушить данное ими крестное целование и поменять союзника. Теперь они готовы были заключить мир со своим двоюродным братом. Святославу Ольговичу было заявлено следующее:
«– Не имей на нас в том обиды. Но будем все заодно. И не помяни злоб наших, а крест к нам целуй, а отчину свою возьми. А что взяли твоего, то тебе вернем!»

Об этих переговорах в Киеве ничего не было известно. И когда Давыдовичи, продолжая вести двойную игру, отправили уже Изяславу Мстиславичу слезное послание с призывом скорее прийти им на помощь («Земля наша погибает, а ты не идешь!»), Изяслав Мстиславич решился на новый большой поход.
Коалиция князей, по его задумке, вырисовывалась так: три брата Мстиславичи (он сам, Ростислав и Святополк) с киевской, смоленской и новгородской дружинами, черниговские Давыдовичи и Святослав Всеволодович.
В начале сентября Изяслав созвал киевлян и объявил им о решении выступить в поход на Суздаль. Однако реакция киевского веча оказалась неожиданной. Воевать против Юрия – Мономашича! – киевляне отказались:
«– Княже, ты на нас не гневайся, не можем на Владимирово племя руки поднять».
Так имя отца защитило Юрия Долгорукого.
Тем более киевляне не желали воевать в союзе с черниговскими князьями:
«– Ольговичам веры не имей и в поход с ними не ходи».
Удивительно, но киевские бояре лучше своего князя разобрались в сути происходящего, верно поняли цену обещаниям и клятвам черниговских князей!
Изяслав же оставался в неведении относительно истинных намерений Давыдовичей. Вместе со своей дружиной он выступил из Киева, а затем, еще находясь в пределах Переяславского княжества, послал в Чернигов тысяцкого Улеба. И только тогда ему стало известно об измене Владимира и Изяслава Давыдовичей. Их послание в Киев оказалось обманом, не более чем уловкой, имевшей целью заманить его в западню.
Инициатива примирения черниговских князей, по-видимому, исходила от Святослава Всеволодовича, родного племянника Святослава Ольговича и двоюродного – братьев Владимира и Изяслава Давыдовичей. Один из будущих героев «Слова о полку Игореве», он был князем весьма изворотливым и хитрым, с молодости овладевшим искусством политической интриги. Обласканный Изяславом Киевским (напомню, также его дядей, но по матери), Святослав заранее отпросился у него в Чернигов, на соединение с Давыдовичами, а оказавшись в городе своих предков, немедленно изменил недавнему благодетелю.
Обо всем этом Изяславу и сообщил Улеб. Его информацию подтвердили и какие-то «приятели» Изяслава Мстиславича в самом Чернигове.
Изяслав немедленно остановил полки и отступил к верховьям Супоя. Желая удостовериться в справедливости столь неожиданных известий, он снова послал в Чернигов посольство, потребовав от Давыдовичей еще раз целовать ему крест. Те отказались, сославшись на то, что клятву уже давали, а второй раз делать это «без лепа». Тогда посол, как ему и было велено, прямо обвинил Давыдовичей в измене, заявил, что его князю все известно. Повисла тягостная пауза. Долгое время Давыдовичи ничего не могли вымолвить, лишь переглядывались между собой. Наконец Владимир Давыдович велел Изяславову послу выйти вон и ждать ответа за дверьми. После долгого совещания князья объявили о разрыве мира с киевским князем.
Так правда вышла наружу. Изяслав отослал в Чернигов мирные грамоты, на которых Давыдовичи целовали ему крест, и начал готовиться к войне уже с новыми противниками. Он немедленно известил о случившемся брата Ростислава в Смоленске. Другое послание с известием об измене черниговских князей было отправлено в Киев.
Оно имело неожиданные и весьма трагические последствия.
Покидая Киев, Изяслав Мстиславич оставил вместо себя шестнадцатилетнего брата, «матешича» Владимира (под таким прозвищем – Матешич, или Мачешич, – этот князь и упоминается в летописях). Неопытность брата не слишком тревожила Изяслава: сам он пользовался безоговорочной поддержкой киевлян, а кроме того, мог положиться на тысяцкого Лазаря, также оставленного им при брате. Однако того, что случилось в городе, он не мог предвидеть.
Известие об измене Давыдовичей вызвало настоящий мятеж, направленный – редкий случай – не против правящего князя, а, наоборот, в его защиту. Впрочем, по своему сценарию киевский бунт 1147 года мало чем отличался от других русских бунтов – «бессмысленных и беспощадных», по хлесткому определению Пушкина.
Жертвой обезумевшей толпы на сей раз стал один-единственный человек.

19 сентября 1147 года киевляне «от мала и до велика» собрались на площади у Святой Софии – обычном месте проведения киевского веча. Речь держали Изяславовы послы, присланные князем и говорившие от его имени. Они и объявили об измене черниговских князей – Владимира и Изяслава Давыдовичей и Святослава Всеволодовича:
«…Ныне же целовали втайне от меня крест к Святославу Ольговичу, а с Юрием сослались, а надо мною лесть учинили, хотели меня либо схватить, либо убить за Игоря. Но Бог меня сохранил и крест честный, который ко мне целовали».
Изяслав взывал к киевлянам, требовал, чтобы те немедленно явились к нему на войну с черниговскими князьями:
«Идите за мной к Чернигову на Ольговича, доспевайте от мала и до велика: кто коня имеет, тот на коне, а кто не имеет коня, тот в ладье. Те ведь не меня одного хотели убить, но и вас искоренить!»
Киевляне с готовностью поддержали своего князя. Но в эту минуту всеобщего воодушевления раздался чей-то злодейский призыв: прежде убить Игоря, отомстить таким образом черниговским князьям за предательство:
«– А вот Игорь, враг нашего князя и наш. Не в порубе, но у Святого Федора! Убив того, пойдем к Чернигову за своим князем. Покончим же с ними!»
Ослепленная ненавистью и жаждой крови толпа устремилась к Федоровскому монастырю.
Напрасно юный князь Владимир Мстиславич пытался остановить толпу. «Того вам брат мой не велел», – убеждал он киевлян. «Ведаем, что не кончить добром с тем племенем ни вам, ни нам», – кричали ему в ответ. Не помогли ни окрики киевского тысяцкого Лазаря, ни увещевания киевского митрополита Климента Смолятича, возведенного в сан несколькими месяцами ранее.
Народ так плотно заполонил улицы, что князь Владимир, даже сев на коня, не смог пробиться через толпу и опередить ее.

Когда он явился к Федоровскому монастырю, киевляне уже выволокли Игоря из церкви, где тот стоял на обедне. С князя-инока сорвали монашескую мантию, свитку и нагого потащили к монастырским воротам. Со всех сторон раздавались возгласы: «Убейте! Убейте его!» Увидев Владимира, Игорь простонал: «Ох, брате, куда ведут меня?» Владимир, соскочив с коня, прикрыл его своим плащом и вновь обратился к толпе: «Братия мои, не можете сего зла сотворить, не убивайте Игоря!» Воспользовавшись минутным замешательством, он повел несчастного на двор своей матери, соседствовавший с Федоровским монастырем, однако толпа вновь накинулась на Игоря. В пылу схватки досталось и Владимиру, которого также стали избивать «про Игоря». Боярин Михаил заступился за князя; его избили в кровь, сорвали с шеи золотой крест с цепью и едва не убили насмерть.
Владимиру все же удалось втолкнуть Игоря в «Мстиславль двор». Слуги попытались укрыть князя-инока на сенях, однако толпа бросилась вслед, выломала запертые за Игорем ворота, подрубила сени, стащила Игоря вниз и принялась добивать. Еще живого, его обвязали за ноги веревками и поволокли через весь город к старому княжьему двору, насмехаясь над уже бездыханным телом.
Но даже тело несчастного не было оставлено в покое. Его на телеге отвезли на Подол, «на торговище», и бросили там на поругание. И только наутро посланный митрополитом федоровский игумен Анания перевез тело Игоря в монастырь Святого Симеона, построенный еще князем Святославом Ярославичем. Там Игорь и был похоронен. (Обстоятельства гибели Игоря способствовали его церковному прославлению. По крайней мере в Черниговской земле его уже вскоре станут почитать как святого. В 1150 году Святослав Ольгович перенесет останки брата из Киева в Чернигов и положит у соборной церкви Святого Спаса Преображения, «в тереме». Ныне память князя-мученика Игоря Черниговского празднуется Церковью 5 июня и 19 сентября (по старому стилю).)
Изяслав же по-прежнему пребывал с войсками у Супоя. Когда ему сообщили о случившейся в Киеве трагедии, он, по словам летописца, прослезился, сожалея об Игоре. Больше всего князя тревожило, что люди могут обвинить его в Игоревой смерти, подумать, будто он велел киевлянам убить его. Дружина утешала князя:
«– То, княже, Бог ведает и все люди, что не ты его убил, но убили братья его, кои крест тебе целовали, и отступили, и обман над тобою хотели учинить, и убить тебя хотели».
Эти слова в какой-то мере успокоили Изяслава Мстиславича.
Святослава же Ольговича известие об убийстве брата потрясло. «И тако плакался горько по брате своем», – констатирует летописец.
***
Дождавшись полков с Волыни, Изяслав Мстиславич выступил к Переяславлю, а оттуда двинулся по направлению к Черниговской земле. Тогда же в войну с черниговскими князьями вступил брат Изяслава Ростислав Смоленский. Братья решили двигаться к реке Суле, где находились главные силы их противников.
Значительную часть черниговского войска составляли половцы. Узнав о приближении вражеской рати, они той же ночью ушли в Степь – перспектива войны с основными силами русских князей, очевидно, не вдохновила их.
Население черниговских городов – Всеволожа, Бахмача, Белой Вежи Остёрской, Нежина – бежало к Чернигову, но было перехвачено по дороге и попало в полон. Все названные города Изяслав Мстиславич повелел сжечь.
Однако начиналась осенняя распутица – время, когда военные действия с участием значительного числа всадников делались затруднительными. Князья вернулись в Киев, объявив киевлянам и смолянам, чтобы те готовились к продолжению войны зимой, когда установится лед на реках.
Черниговские князья ждали помощи от Юрия Долгорукого. Однако тот не мог покинуть территорию своего княжества. Осенью того же, 1147 года в поход на Суздаль выступил новгородский князь Святополк Мстиславич.
Правда, и на этот раз поход новгородской рати оказался неудачным: «На осень ходил Святополк со всей Новгородской областью на Юрия… И воротились с Нового Торга из-за распутицы».
В свою очередь, Юрий, как мог, мстил новгородцам. По-прежнему удерживая в своих руках Новый Торг и Помостье, он в течение всего следующего года посылал свои отряды перехватывать новгородских данщиков (сборщиков дани) и захватил новгородских купцов, оказавшихся в его владениях, со всем их товаром.
Война затягивалась, и пока что ни одна из сторон не могла добиться решающего перевеса…
Год 1148-й
В феврале-марте 1148 года Изяслав с войском, союзными берендеями, а также подмогой, присланной его зятем, венгерским королем Гезой II (женатым на его родной сестре Евфросинии), разорил окрестности Чернигова.
Юрий в то время больше был занят новгородскими делами. Сам он на помощь союзникам не пришел, но отправил к ним своего старшего сына, Ростислава, с дружиной. Однако Ростислав неожиданно нарушил волю отца и отказался воевать на стороне черниговских князей. («Хотя отец на меня и будет гневаться, не иду вместе с врагом своим. То были враги и деду моему, и дядьям моим. Но пойдем, дружина моя, к Изяславу: к тому лежит сердце мое».)
Автор Киевской летописи объясняет измену Ростислава тем, что отец не дал ему «волости» (удела) в Суздальской земле:
«…И, придя к Изяславу в Киев, поклонился ему, сказав:
– Отец меня обидел и волости мне не дал. Пришел, вспомянув Бога и тебя, потому что ты старший среди нас, Владимировых внуков. Хочу за Русскую землю потрудиться и подле тебя ездить!
Изяслав же отвечал ему:
– Всех нас старей отец твой, но с нами не умеет жить. А мне дай Бог вас, братию свою всю, и весь род свой иметь в правду, как и душу свою. Ныне же, если отец тебе волости не дал, то я тебе даю».
Изяслав передал своему двоюродному брату Бужск, а также некоторые другие города.
«…Ростислав же пошел в Городец, а по городам посадил посадников своих».
Конечно же, переход старшего сына на сторону Изяслава Мстиславича стал для Юрия Долгорукого очень болезненным ударом. Однако, как ни странно, во всем случившемся Юрий должен был увидеть и положительную сторону. Его сын утвердился на юге, в том числе в «отчем» Городце. В какой-то степени это восстанавливало присутствие на юге самого Юрия. Сегодня такая трактовка событий может показаться парадоксальной, но в XII веке родственные отношения значили гораздо больше, чем политические. И если союз Ростислава Юрьевича с Изяславом Мстиславичем носил политический, а значит, временный характер, то его сыновство в отношении отца никуда не могло исчезнуть. Это обстоятельство, между прочим, объяснит нам, почему Юрий так болезненно воспримет последующее изгнание своего сына с юга и начнет из-за этого очередную войну с Изяславом.
Год 1149-й
К концу 1148 года ситуация в ходе войны опять изменилась. Черниговские князья в очередной раз поменяли союзников, перейдя на сторону Изяслава Мстиславича. Что касается братьев Давыдовичей, то это вообще было для них обычным делом. Святослав же Ольгович, как признавался позднее, пошел на союз с Изяславом вынужденно, под давлением двоюродных братьев.
Теперь Изяслав Мстиславич смог начать войну с Юрием Долгоруким, опираясь на мощную коалицию союзных ему князей.
План кампании был выработан и подтвержден всеми участниками коалиции еще осенью 1148 года. Решено было выступить в поход на зиму, «как лед станет». Братья Давыдовичи и Святослав Ольгович должны были двигаться «на Вятичи» и далее через вятичские земли к Суздалю; Изяслав же – идти к Смоленску на соединение с братом Ростиславом, а затем в Новгород и вместе с новгородскими полками – на Ростов. Объединить все силы предполагалось на Волге.
Изяслав Мстиславич действовал строго по плану. Не позднее января 1149 года он выехал в Смоленск к Ростиславу. Оттуда братья отправили Юрию Долгорукому посольство с предложением решить дело миром. Юрий должен был признать права на Киев Изяслава и его потомства, отказаться от всяких претензий на южнорусские земли, дать обещание не вмешиваться в новгородские дела и возвратить «новгородскую дань» с Нового Торга и Помостья.
Принятие этих условий означало бы полную капитуляцию. На это Юрий пойти, конечно, не мог. Никакого ответа племянникам он не дал и, более того, задержал у себя их послов.
Из Смоленска Изяслав Мстиславич отправился в Новгород. Новгородцы встретили его с почестями. Решено было, что в поход на Суздаль «своих для обид» выступит вся Новгородская земля – до последнего человека.
Из Ипатьевской летописи:
«…И так пошли новгородцы с Изяславом со всеми силами своими, и псковичи, и корела. И пришел Изяслав с новгородцами на Волгу, на устье Медведицы, и здесь ждал брата своего Ростислава четыре дня. И пришел к нему Ростислав со всеми русскими полками и со смоленскими. И тут объединились, и пошли вниз по Волге… И пришли к Кснятину1… И начали города его жечь и села, и всю землю его воевать по обоим берегам Волги. И оттоле пошли на Углич, а оттуда пошли на устье Мологи. И тут пришла к ним весть, что Владимир Давыдович и Святослав Ольгович стоят у себя в Вятичах, ожидая и глядя, что выйдет между Юрием и Изяславом, а к ним не идут…»
__________
1 Город в Суздальской земле, в устье реки Нерли Волжской.
Так план одновременного удара по Суздалю и Ростову со всех направлений всеми имеющимися в наличии силами оказался сорван. Тем не менее Изяслав и Ростислав Мстиславичи решили продолжать военные действия – «абы с нами Бог был», как выразился Изяслав. Сами они остановились в Угличе или Городке на Мологе, а свои войска пустили к Ярославлю – одному из главных городов Суздальской земли, своего рода «речным воротам» Ростова.
Новгородцы разорили и сам Ярославль, и земли вокруг него: «и полон многий привели, и много зла земле той сотворили», по выражению летописца. Полон действительно оказался велик: по завершении похода новгородцы привели домой 7 тысяч «голов», то есть пленных.
Однако время, отведенное для военных действий, было уже на исходе. Заканчивался март, снег начинал таять, и вот-вот должны были вскрыться реки.
«…В то время уже тепло настало, ибо Вербное воскресенье уже1. И была вода поверх льда на Волге и на Мологе – коням по брюху… Изяслав же с братом Ростиславом увидели, что реки вскрываются, и договорились разойтись. И так Ростислав пошел со своими полками к Смоленску, а Изяслав, брат его, пошел к Новгороду Великому, а дружина русская – одни с Ростиславом пошли, а другие, кому куда надобно, и так разошлись восвояси».
__________
1 Вербное воскресенье в том году пришлось на 27 марта.
О действиях самого Юрия во время этой войны летописи умалчивают. Вероятно, он вместе со своими полками защищал главные города княжества – Суздаль и Ростов, ожидая возможного нападения как с Волги, где действовали основные силы Мстиславичей, так и со стороны Вятичской земли, где находились в готовности войска черниговских князей. Если бы Юрий потерпел поражение, те, наверное, вторглись бы в пределы его земли, чтобы добить его и поживиться за его счет. Но суздальский князь сумел сохранить свое войско.
Получается, что Изяслав Мстиславич не достиг ни одной из поставленных им целей. Толпы пленников, обозы с награбленным добром создавали лишь видимость победы. Ни экономический, ни военный потенциал Суздальской земли по-настоящему подорван не был.
***
Ростислав Юрьевич в войне с отцом участия не принимал. Но и в Городце на время похода Изяслав Мстиславич его не рискнул оставить. Перед уходом в Смоленск он отослал своего двоюродного брата в Бужск и поручил ему «стеречь» западные рубежи Киевской земли.
По возвращении же из суздальского похода Изяслав получил сведения о том, что Ростислав Юрьевич в его отсутствие якобы злоумышлял против него: подговаривал киевлян и берендеев и готовился, если бы «Бог отцу его помог», захватить в Киеве весь «дом» князя Изяслава – его младшего брата, Владимира, жену и сына. «Отправь его к отцу, – убеждали Изяслава доброхоты, – то твой враг. Держишь его на свою голову».
Трудно сказать, был ли это наговор или Ростислав действительно готовил в Киеве переворот в пользу отца. Во всяком случае, Изяслав поверил обвинениям. Он призвал Юрьевича к себе и стал выговаривать ему за неблагодарность. Тот пытался оправдаться, требовал разбирательства и «очной ставки» с клеветниками. Но все было тщетно. Изяслав от разбирательства отказался и вынес окончательное решение: Ростислав должен вернуться к отцу.
Причем изгнание Ростислава Юрьевича из Киева было обставлено так, чтобы как можно сильнее унизить и оскорбить его. Изяслав Мстиславич в то время пребывал на острове на Днепре, напротив Выдубицкого монастыря; сюда он и пригласил двоюродного брата. Не дав тому оправдаться, он посадил князя в тот же «насад» (ладью), в котором его привезли на остров, и всего с четырьмя «отроками» (слугами) выслал в Суздаль. Оставшуюся дружину схватили и бросили в заточение, а все имущество князя, включая оружие и коней, отобрали.
Вернувшись к отцу, Ростислав «ударил перед ним челом», раскаиваясь в прежних прегрешениях. Юрий простил сына. Все случившееся в Киеве он воспринял как оскорбление, нанесенное ему лично: Изяслав, по его словам, «сором возложил» не только на его сына, но и на него самого. «Так ли мне нету причастья (в другой летописи: «части». – Прим. авт.) в земле Русской и моим детям?!» – патетически воскликнул Юрий и стал собирать войско для похода на Киев…
Продолжение следует.



