Наталия Таньшина 
После Июльской революции 1830 года, которая дала толчок восстанию в Царстве Польском, вспыхнувшем 29 ноября того же года, Российская империя стала восприниматься в Европе как угроза либеральным ценностям. И это притом, что Россия содействовала принятию в постнаполеоновской Франции либеральной Конституционной хартии. А до того разрушила планы Наполеона установить мировое господство. Но теперь Россия воспринималась как сила, способная утвердить за собой статус нового европейского гегемона.
Продолжение. Начало см.: «Русский мир.ru» от 7 августа 2026 года.
После Июльской революции в Париже всерьез опасались вторжения русских войск на территорию Франции с целью восстановления династии Бурбонов. Французы искренне полагали, что только разразившееся восстание в Царстве Польском на целый год поглотило все внимание и силы императора Николая I и в итоге спасло Францию от военного вмешательства России.
Июльская революция 1830 года (также «Три славных дня») вспыхнула из-за консервативной политики пришедшего к власти в 1824 году короля Карла Х, формирования реакционного правительства во главе с ультрароялистом Жюлем де Полиньяком и социально-экономических проблем (промышленный кризис 1827–1830 годов и неурожаи 1828–1829 годов). 27 июля в Париже началось массовое вооруженное восстание. 2 августа Карл Х Бурбон отрекся от престола, спустя неделю королем был провозглашен Луи-Филипп I, герцог Орлеанский. Режим Июльской монархии просуществовал до 24 февраля 1848-го, когда Луи-Филипп также отрекся от престола и бежал в Великобританию, где скончался в 1850 году.
События «Трех славных дней» подвигли Эжена Делакруа на создание одной из самых знаменитых его картин – «Свобода, ведущая народ». Центральная фигура на полотне – аллегорическая Свобода (Марианна), символ Французской Республики. Считается, что образ подростка с пистолетами справа вдохновил Виктора Гюго на создание образа Гавроша в романе «Отверженные».
События в Царстве Польском очень быстро вышли за пределы внутренней российской проблемы и стали объектом пристального внимания и политических дискуссий по всей Европе. Для среднестатистического француза и англичанина поддержать восстание в Польше означало благоприятствовать развитию демократической идеи в своей стране. Однако король Луи-Филипп был вовсе не склонен вмешиваться в решение польского вопроса, обоснованно считая его внутренним делом России. Французские власти подходили к польской проблеме с рациональных позиций. Как отмечал французский исследователь Р. Мартель, «министры наших королей имели в виду исключительно интересы своей страны и никогда не руководствовались соображениями сентиментального свойства. Они были хорошо информированы о том, что происходит в Польше; они холодно осуждали происходящее там и оказывали ей поддержку в самой незначительной степени». Историк делал следующий вывод: «Польша была средством, а не целью, объектом сделок, разменной монетой даже для Франции». Поэтому министр иностранных дел Орас Себастьяни заявил о невмешательстве Франции в дела Польши.
Аналогичная ситуация сложилась и в Великобритании. Глава внешнеполитического ведомства лорд Генри Джон Пальмерстон симпатизировал полякам и присоединился к осуждению императора Николая I. Однако, учитывая позицию Австрийской империи и Пруссии, также владевших частями Польши и потому едва ли склонных выступать против России, решил, что было бы неосторожным навязывать точку зрения английского кабинета силой оружия. Кроме того, как и король Луи-Филипп, Пальмерстон опасался подвергнуть Европу риску всеобщей войны.
Но если для правящих кругов Франции и Великобритании польский вопрос всегда был подчинен государственным интересам, то в европейском общественном мнении существовала искренняя солидарность с поляками, мечтавшими о национальной независимости. Поэтому пропаганда в пользу восставших поляков в Великобритании и Франции велась весьма активно. В нее были вовлечены не только либералы левого толка и радикалы, но и католики, озабоченные политикой в отношении католической и униатской церкви в Царстве Польском. Так, в католическом издании L’Avenir в декабре 1830 года известный политик граф Шарль Монталамбер писал о том, что восстание в Польше является борьбой угнетенных католиков против русских притеснителей-православных. Активный участник Польского восстания Леонард Ходзько, еще в 1829 году опубликовавший в Париже работу «История польских легионов в Италии под командованием генерала Домбровского», где в предисловии запугивал читателей «русской угрозой», теперь вместе с либералом Бенжаменом Констаном произносил пламенные речи, призывая всех «друзей свободы» поддержать Польшу. Из Парижа, Лиона, Страсбурга в Польшу направлялись волонтеры, полякам помогали медики, а деятели культуры и знатные парижские дамы устраивали благотворительные лотереи в пользу восставших.
В Царство Польское тем временем был направлен фельдмаршал Иван Федорович Паскевич. В начале августа Варшава была окружена русскими войсками. Главнокомандующий передал осажденным обращение Николая I, в котором император в последний раз обещал амнистию при условии добровольной сдачи оружия и подчинения власти. Депутаты сейма отвергли предложение. 27 августа (7 сентября) 1831 года после 48 часов кровопролитных боев русские войска вступили в Варшаву.
С начала сентября 1831 года первые полосы французских газет были посвящены событиям в Польше. Когда во Франции узнали о капитуляции Варшавы, в Париже вспыхнули волнения. На улицах раздавались крики: «Да здравствует республика!»; парижане били окна министерств, пытались проникнуть в королевский дворец Пале-Рояль. В течение нескольких дней народ устраивал в столице антирусские манифестации, для усмирения которых потребовалось вмешательство войск. Под окнами особняка, в котором располагалось российское посольство, раздавались крики: «Долой русских! Да здравствует Польша! Месть!»
Французская общественность живо откликнулась на события в Царстве Польском. Популярный поэт-сатирик Огюст Марсель Бартелеми восклицал: «Благородная сестра! Варшава! Она умерла за нас! Умерла с оружием в руках, не услышав нашего возгласа сострадания… Не говорите больше о славе наших баррикад! Вы хотите увидеть приход русских? Они придут». Писатель и аббат Фелисите де Ламенне в статье «Взятие Варшавы» писал: «Варшава пала! Героическая польская нация, брошенная Францией, отвергнутая Англией, пала в борьбе против варварских орд… Славный народ, наш брат по вере и оружию, когда ты сражался за свою жизнь, мы могли помочь тебе только нашим состраданием, и сейчас, когда ты повержен, мы можем лишь оплакивать тебя. Народ героев, народ нашей любви, упокойся в могиле, где ты оказался из-за преступления одних и подлости других. Но еще жива надежда, и пророческий голос говорит: ты возродишься!»
«Порядок царствует в Варшаве»
Подавление восстания и последовавшие за этим репрессии отрицательно сказались на отношении к России в Европе, формируя ее негативный образ. Как отмечает известный швейцарский исследователь и общественный деятель, автор книги о западной русофобии Ги Меттан, «Николай I утратил лавры «освободителя» Греции, которые давно оспаривали другие державы, и закрепил свою репутацию азиатского деспота». По словам известного американского исследователя Мартина Малиа, именно события в Польше произвели метаморфозу в восприятии России и вызвали настоящий шок в Европе. Польские патриоты были подавлены, а Царство Польское лишено конституции и автономии. В результате Запад создавал новый образ России, которая теперь представлялась оплотом агрессивной воинствующей реакции. По словам ученого, европейцы вдруг осознали, что «Польша после Франции является самой героической нацией в Европе. С ростом либерального движения в Европе после Июльской революции Польша стала восприниматься как главный оплот всех «прогрессивных ценностей» и получила дополнительный ореол славы как самая верная из союзниц великого императора».
Действительно, 14 (26) февраля 1832-го был объявлен «Органический статут». Польша лишилась Конституции 1815 года, был распущен сейм, ликвидирована польская армия, отменено независимое управление. Страна становилась частью России с губерниями вместо традиционных воеводств. В соответствии с «Органическим статутом» в состав совета вице-короля вводились представители России. В Варшаве было объявлено осадное положение. Руководителей восстания и мятежных генералов сослали в Сибирь и лишили собственности, а их детей взяли на воспитание в Русскую армию. Делегация из 12 польских магнатов во главе с Антоном Радзивиллом принесла царю «благодарность» за проявленное великодушие, а польские знамена были вывешены в петербургском Казанском соборе.
России начали припоминать разделы Речи Посполитой и вступление русских войск в Париж, не забывая при этом превозносить героическое сопротивление поляков. Слова министра иностранных дел Себастьяни «порядок царствует в Варшаве» были растиражированы оппозицией и даже использованы в качестве подписи к популярной карикатуре Жана Гранвиля и Этьена Форе, на которой был изображен казак, попиравший трупы поляков. Олицетворением перемен, происшедших с образом России, стал князь Адам Чарторыйский, прежде друг и министр императора Александра I, теперь выступивший против Николая I в качестве главы временного правительства Польши.
Князь Чарторыйский и особняк Ламбер
После подавления восстания его лидеры и многие участники эмигрировали в Западную Европу, прежде всего во Францию и Великобританию, и вскоре осели там. Князь Чарторыйский, «некоронованный король Польши», обосновался в Лондоне, где попытался убедить британское правительство вмешаться в события и, если необходимо, начать войну против России. Разочарованный бездействием британцев («Им теперь нет до нас дела. Они преследуют собственные выгоды и не сделают для нас ничего», – писал он), осенью 1832 года он отбыл в Париж, где поселился в особняке Ламбер, ставшем «штаб-квартирой» польской эмиграции.
Именно поляки в последующие годы не раз поднимали мощную антироссийскую волну и формировали общественное мнение о России. А читатель помнит, что еще со времен Ливонской войны поляки являлись основным источником крайне недостоверных сведений о нашей стране, находивших отклик у полонофильски настроенной европейской общественности. Как верно отметил Мартин Малиа, «чем больше Польша казалась мученицей, тем больше Россия представлялась палачом».
Между тем французское правительство было серьезно озабочено пребыванием поляков на территории Франции. Еще в ноябре 1831 года правительство Казимира Перье, стремясь удалить неспокойный польский элемент из столицы, издало циркуляр, воспрещавший полякам въезд в Париж. В результате польские эмигранты были размещены сначала двумя большими, а затем несколькими десятками мелких групп в провинциальных французских городах, где были созданы «польские депо». В Париже остались лишь наиболее состоятельные и, как правило, умеренные представители эмиграции.
Именно князь Чарторыйский и общество особняка Ламбер сыграли важную роль в развитии французской русофобии в 1830–1840-х годах. Чарторыйский поддерживал активные связи с британскими политиками и дипломатами, призывавшими к войне с Россией. Главный агент князя Чарторыйского в Лондоне, его племянник Владислав Замойский, контактировал с английским послом в Османской империи лордом Джоном Понсонби и сторонниками Дэвида Уркварта – самого известного английского русофоба. Замойский даже помогал им финансировать авантюру со шхуной «Виксен» в 1836 году. По словам современного английского историка Орландо Файджеса, именно Чарторыйский сыграл значительную роль в англо-французском сближении накануне Крымской войны.
После заключения в 1829 году Адрианопольского мирного договора (завершил Русско-турецкую войну 1828–1829 годов) Османская империя отказалась в пользу России от восточного берега Черного моря до границы Абхазии. Эта территория была населена шапсугами (черкесами), которые не сочли нужным считаться с условиями мирного договора. Их сопротивление России поддерживала Великобритания, снабжавшая горцев оружием. Считается, что секретарь британского посольства в Константинополе Дэвид Уркварт и Адам Чарторыйский по собственной инициативе устроили то ли авантюру, то ли провокацию, отправив к российским берегам шхуну «Виксен». В ноябре 1836 года русский бриг «Аякс» задержал британскую шхуну в районе порта Суджук-Кале (ныне Новороссийск), причем в тот момент, когда с ее борта выгружались оружие и порох. После этого в британском парламенте прозвучали угрозы ввести английский флот в Черное море. В ответ Николай I приказал привести в состояние повышенной боеготовности армию и флот. Шхуна «Виксен» была конфискована, а ее экипаж выслан в Константинополь. Конфликт уладили к апрелю 1837 года.
Образ «Польши-мученицы» и Адам Мицкевич
В 1830–1840-е годы события в Польше стали важным элементом внутриполитической жизни Франции, а польский вопрос не сходил с повестки дня во французском парламенте. Так, на январской сессии 1834 года известный политик тех лет Нарсис-Ашиль де Сальванди сравнил действия России в восставшей Польше с политикой Чингисхана и Тамерлана. Другой политик левого направления, Луи Пьер Эдуард Биньон, торжественно заявил, что «день, когда поляки сами скинут свои цепи или когда другие нации освободят их от давящего на них кровавого ига, будет днем, когда цивилизация восторжествует над варварством».
В Париже дело поляков активно пропагандировал польский поэт и бывший друг Пушкина Адам Мицкевич (1798–1855). После подавления Польского восстания он на правах политического эмигранта обосновался во Франции, женился. Образ «Польши-мученицы» глубоко укоренился во французской католической мысли во многом благодаря работе Мицкевича «Книга польских пилигримов», которую перевел с польского и снабдил предисловием граф Монталамбер. Она была опубликована с добавлением поэмы «Гимн Польше», автором которой был аббат Ламенне.
Свидетельством общественного внимания к польскому делу стало создание в 1840 году специально для Мицкевича кафедры славянских языков и литературы в Коллеж де Франс. Это было сделано в том числе с целью поправить его материальное положение. Однако лекции Мицкевича с каждым годом приобретали все более скандальный характер, а власти были недовольны проповедью славянского мессианства. Дело кончилось тем, что весной 1844 года французское правительство распорядилось приостановить курс Мицкевича. По словам современника событий, известного историка Жюля Мишле, который особо хлопотал за предоставление польскому поэту кафедры, «Мицкевич начертал общий очерк жизни славян, а затем, перейдя к деталям, с восхитительной ясностью осветил нам истинный характер русского правительства. Он пошел бы и дальше, но ему не позволили. Кафедру у него отняли». За четыре неполных семестра Мицкевич прочел более ста лекций, которые были опубликованы в пяти томах под названием «Славяне». Научного значения лекции не имели, однако, как справедливо отмечает российский историк Олег Борисович Неменский, они стали знаковым явлением в развитии польского самосознания и польской национальной идеологии в XIX веке, а также важным источником информации для французов о России и Польше. Мицкевич рассматривал поляков и русских как два во всем противоположных народа, называя их «двумя враждебными партиями» славянского мира: «две религии, два диалекта, два алфавита, две диаметрально противоположные формы правления».
Варшавская речь императора Николая I и The Portfolio Дэвида Уркварта
В октябре 1835 года в Европе случился очередной всплеск ненависти к России по причине Польши. 4 (16) октября император Николай I, выступая в Лазенковском дворце Варшавы перед депутацией польских горожан, заявил: «Если вы упрямо сохраняете мечты обо всех химерах, об отдельной национальности, о независимой Польше, о всех этих несбыточных призраках, вы ничего не можете сделать, кроме того, что навлечете на себя новые тяжкие бедствия. Я воздвигнул Александровскую цитадель и объявляю вам, что при малейшем волнении – разгромлю ваш город; уничтожу Варшаву, и уж конечно не я выстрою ее снова! Мне тяжело с вами говорить, тяжело государю обращаться так со своими подданными; но я говорю для вашего блага; вам, господа, подумать о том, чтобы заслужить забвение прошедшего». В заключение Николай Павлович произнес: «На немцев и французов – не надейтесь; они вам не помогут, но вы можете надеяться на мою милость; чтите законы, любите своего монарха, уверяю вас, что только в таком случае будете счастливы, и старайтесь дать детям вашим иное воспитание».
Выступление российского императора было крайне негативно воспринято в Европе. В нравственно-политическом отчете III Отделения за 1835 год сообщалось: «Нисколько не удивительно, что речь сия ни англичанам, ни французам не понравилась. Исказивши ее и дав ей превратный смысл, они наполнили журналы своими порицаниями, даже грубыми ругательствами».
Вовсе не случайно, что именно в ноябре 1835 года, то есть сразу после выступления императора Николая Павловича в Варшаве, вышел первый номер газеты англичанина Дэвида Уркварта The Portfolio («Портфолио, или Собрание государственных документов и т.д., и т.д., иллюстрирующих историю нашего времени»), в котором была опубликована якобы «секретная часть» варшавской речи российского императора. Именно в этом издании Уркварт начинает печатать якобы «секретные материалы» российских дипломатов, будто бы проливавшие свет на тайные экспансионистские замыслы российского правительства. Это были некие «секретные документы», обнаруженные во дворце великого князя Константина Павловича во время Варшавского восстания в ноябре 1830 года и доставленные в Лондон лорду Пальмерстону Владиславом Замойским. На протяжении двух лет Пальмерстон хранил документы и не предавал их огласке, поскольку их появление в печати могло серьезно осложнить взаимоотношения Великобритании и России. Однако в ноябре 1835-го подходящий момент настал.
В исторической науке не сложилось единого мнения по вопросу о том, были ли документы, публиковавшиеся Урквартом, подлинными, либо это была фальсификация, призванная сформировать нужное общественное мнение, которое могло бы влиять на политический курс страны. Поскольку российские власти не выступили с опровержениями относительно публиковавшихся в The Portfolio документов, это дало основание не ставить под сомнение их оригинальность. Однако есть и другая позиция. Еще в XIX столетии известный русский журналист и писатель Евгений Феоктистов отмечал, что «к документам подлинным легко было присочинить множество других». По его словам, The Portfolio «был первым дебютом польской эмиграции на поприще самой бессовестной клеветы и вымыслов».
Сходного мнения придерживается английский историк Орландо Файджес, полагающий, что если не все, то значительная часть документов была сфабрикована Урквартом, включая «секретную часть» речи Николая I в Варшаве. Николай Павлович будто бы произнес: «В конце концов я доволен тем, что дело дошло до того, что я должен быть только «императором России»; в этом смысле я вижу в вас своих подданных». Эти слова трактовались как свидетельство уничтожения польской независимости.
Учитывая время начала издания The Portfolio, точка зрения о том, что документы, представленные Урквартом, являются подложными, представляется весьма убедительной. Кроме того, выглядит несколько странным, что все документы, якобы свидетельствовавшие о широкомасштабных внешнеполитических планах российского правительства, оказались в Варшаве и попали именно к англичанам. Так же как и то, что только Уркварт занялся их разоблачением, в то время как множество других материалов, по сей день хранящихся в архивах и известных исследователям, не имеет такого скандально разоблачительного характера.
Новая версия фальшивого «Завещания Петра Великого»
На фоне нагнетавшихся страхов перед «русским экспансионизмом» в середине 1830-х годов вновь становится востребованным фальшивое «Завещание Петра Великого» (см.: «Русский мир.ru» №10 за 2022 год, статья «История одного фейка»). Его самая известная версия была опубликована в книге уже упомянутого польского историка и участника антирусского восстания Леонарда Ходзько «Историческая, литературная, монументальная и иллюстрированная Польша». Работа вышла в трех томах в Париже в 1835–1841 годах. В третьем томе был опубликован текст «Политического завещания царя Петра I». Автор сообщал, что Петр набросал «Завещание» в черновом виде после Полтавской битвы, а в 1724-м его отредактировал. Французский посол при дворе императрицы Елизаветы Петровны в 1757 году якобы изыскал возможность сделать копию с этого текста и отправил ее в Версаль, сопроводив своими размышлениями. В Париже отнеслись к этому документу с пренебрежением, сочтя опасения дипломата химеричными. Между тем, подчеркивает Ходзько, главная опасность всегда исходила из Москвы: «Московия, всегда Московия!» – восклицает он и излагает 14 пунктов документа, который заканчивается словами: «Таким образом можно и должно поработить Европу!»
Именно Ходзько впервые связал планы «Завещания» с реальной внешнеполитической деятельностью Петра I. Книга стала очень востребованной среди читателей, только до 1847 года выдержав шесть изданий. Она сыграла решающую роль в популяризации в Западной Европе идеи о завоевательных намерениях русских государей.
Польские информаторы маркиза де Кюстина
Именно поляки были важнейшими информаторами о России для маркиза Астольфа де Кюстина, в 1839 году совершившего путешествие в нашу страну и по его итогам опубликовавшего книгу «Россия в 1839 году» (см.: «Русский мир.ru» от 23 апреля 2026 года, статья «Россия в 1839 году» маркиза де Кюстина: вечная книга о вечной России?»). Эта работа стала одной из самых известных и скандальных книг о нашей стране, своеобразной «библией русофобов».
Астольф де Кюстин был благосклонно принят в особняке Ламбер, где познакомился с лидерами польской эмиграции, в том числе с Адамом Мицкевичем и Фредериком Шопеном, которые вряд ли скрывали от маркиза свои чувства по отношению к России. По одной из версий, Кюстин отправился в Россию хлопотать за своего интимного друга, поляка Игнатия Гуровского, вовлеченного в Польское восстание. Помочь ему Кюстину не удалось, а вот польский друг, вполне возможно, очень помог маркизу. Как известно, литературная обработка впечатлений о пребывании в России заняла у Кюстина около четырех лет. Этот факт позволил известному отечественному франковеду Петру Петровичу Черкасову высказать предположение о том, что Гуровский был «соавтором» Кюстина в подготовке окончательной редакции книги. Таким образом, как и в случае с фальшивым «Завещанием Петра Великого», в книге маркиза де Кюстина вполне отчетливо прослеживается польский след.
Если «страсти по Кюстину» в Европе улеглись спустя несколько лет после выхода книги, то польский вопрос не потерял своей актуальности и в последующие годы.
Окончание следует.
