Свидетель веков

В Кирилло-Белозерском музее-заповеднике заканчивается очередной этап масштабной реставрации. Подобного размаха работ не было даже в советское время. Обитель, основанная в 1397 году святым Кириллом Белозерским, когда-то являлась одним из самых процветающих русских монастырей. Здесь трижды бывал Иван Грозный, здесь находился в заточении патриарх Никон. А 102 года назад на базе монастыря был создан Кирилло-Белозерский музей-заповедник.

За последние пять лет в музее отреставрированы крепостные башни и стены XVII века, по которым теперь могут ходить посетители. В ранее не используемых помещениях оборудованы пространства для открытых фондохранилищ и реставрационных мастерских. К декабрю нынешнего года завершатся реставрационные работы на так называемом хозяйственном дворе – тут трапезная, примыкающие к ней поварня и арсенал XVII века. А в приведенных в порядок больничных палатах открыли выставку, посвященную тем, кто изучал и реставрировал этот грандиозный монастырский комплекс.

О том, чем сегодня живет музей, мы беседуем с Михаилом Николаевичем Шаромазовым, проработавшим здесь почти сорок лет. Не так давно он оставил пост директора и стал президентом Кирилло-Белозерского музея-заповедника.

– Михаил Николаевич, в чем уникальность Кирилло-Белозерского монастыря, чем он отличается от остальных христианских обителей?

– Кирилло-Белозерский монастырь – это крупнейший христианский монастырь, территория которого занимает более 12 гектаров. Это самая совершенная русская крепость. На территории, окруженной стенами, находятся 11 церквей и гражданские строения. Этот комплекс построек не имеет аналогов в стране. Здесь практически без изменений сохранились церкви XV века и постройки XVI века. Здесь несколько иконостасов, и они стоят на своих местах – там, где их поставили при строительстве храмов. В этом уникальность этого комплекса, этих памятников и этого места.

– Давайте поговорим о реставрации. Что уже удалось сделать?

– Самая масштабная законченная работа – реставрация крепостных стен XVII века, возведенных по приказу царя Алексея Михайловича. Он выделил на их строительство фантастическую по тем временам сумму – 45 тысяч рублей.

А вот стены XVI столетия пока остаются в тяжелом состоянии. Первоначальный проект их реставрации меня не устраивал, потому что никто не смог объяснить, каким образом стена, оторванная от фундамента, будет выдерживать порывы ветра или иные нагрузки. И как будут решаться прочие связанные с этим сложности. Поэтому проект был передан на переработку.

– Простите, что значит «стена, оторванная от фундамента»?

– Понимаете, фундаменты – это самая большая наша проблема. При строительстве Мариинской водной системы, а в советское время – Волго-Балтийского водного пути, значительно поднялся уровень грунтовых вод. И деревянные сваи – основа фундаментов монастыря – начали гнить. Но они сами по себе являются частью памятника архитектуры, их нужно сохранять. Проекты реставрации, которые были предложены, предусматривали создание параллельной системы укреплений. Получалось так, что стена отрывалась от фундамента. Мне было непонятно, как она будет дальше функционировать. Поэтому мы отдали проект реставрации стен XVI века на переработку, что в итоге привело к значительному удешевлению реставрационных работ.

Впервые в истории стен XVII века мы отреставрировали всё, кроме одной башни. А затем приспособили их для музейного использования. Теперь стены стали доступны для посетителей, которые практически не имели к ним доступа с конца 1960-х годов. Все памятники к настоящему моменту выведены из аварийного состояния, и мы теперь больше думаем о том, как они будут жить дальше и как мы их будем использовать.

Мы очень часто говорим, что древнерусские памятники – это энциклопедия архитектуры. Однако одновременно это рассказ о том, как совершаются ошибки в строительстве. Дело в том, что возводили эти стены местные мастера, не понимавшие, как действует сила распора. Строили на глазок, поэтому между арками стен разное расстояние. Следовательно, на столб, на который опираются эти арки, с разных сторон действовала разная по величине сила распора. И поэтому стены разрушались. То есть перед современными реставраторами стояла сложная задача: укрепление памятника архитектуры без изменения его внешнего облика. Специалисты использовали металлические конструкции и таким образом стянули и укрепили стену. Кроме того, они упрочили фундаменты и сделали стяжки, которые позволяют стене существовать дальше. Все, что вы сейчас видите, все, чем сегодня можно любоваться и восхищаться, – это работа реставраторов нескольких поколений.

– На новой выставке музея в больничных палатах, посвященной реставраторам, показана любопытная находка археологов – бревенчатая клеть, в которую строители насыпали песок и щепу. Таким образом укрепляли берег и ставили сверху крепостную стену?

– Первоначально монастырь окружали деревянные стены. Как вы понимаете, эта клеть стояла на земле. Но со временем поднимался уровень воды. Поэтому берег отсыпаˊли. Нынешние 3 с половиной метра культурного слоя – это отсыпка береговой линии. Рядом с церковью Преображения есть сторожка, или домик, келаря, существовавшая еще до того, как был отсыпан берег. Так в нее сейчас можно только на коленях залезть. И благодаря тому, что строители монастыря засыпали нижние венцы, мы сегодня можем видеть, как могла выглядеть эта стена, построенная здесь к концу XVI века. Мы выпилили только ту часть клети, которая попадала в раскоп. Она и представлена на выставке. Это традиционная клеть крепостной стены, характерная для крепостных деревянных сооружений нашей страны.

– Почему вы предполагаете, что некоторые объекты на территории монастыря строили итальянские архитекторы?

– Конец XV – начало XVI века – это время, когда на работу наших мастеров активно влияют новые приемы строительства, привнесенные итальянскими архитекторами, работавшими в Москве. Главный наш памятник, который это демонстрирует, – трапезная палата. В трапезной палате на Русском Севере устроены оконные проемы выше 2 метров. Причем в свет оконных проемов выходят карнизы. А это – особенности открытых проемов Италии. Кроме того, итальянцы перекрыли трапезную палату черепицей. Я нашел черепицу в забутовочном слое, в сердцевине стены, которая обеспечивает ее жесткость. Треснутую черепицу мастера добавляли в забутовку, это доказывает, что она использовалась здесь при строительстве. Кроме того, все находки черепицы были обнаружены именно вокруг трапезной палаты. Проблема была в чем? В наших климатических условиях снег весной то растает, то снова замерзнет. Соответственно, вода попадала под черепицу, и она отслаивалась. То есть черепичная кровля не работала, ее очень быстро убрали – уже в XVI веке. Тогда же изменили и наклон кровли, и ее направление. Мы понимаем, что здесь работали итальянцы, не знавшие особенностей северного климата. Русские мастера эти особенности преодолели. В XVII веке на территории монастыря вновь появилась черепичная кровля – на церкви Евфимия Великого. Но она была устроена уже иначе – так же, как на русских деревянных конструкциях, то есть черепицы лежали друг на друге.

– Вы упоминали, что выставка в больничных палатах для вас принципиально важна. Почему?

– Строительные работы последнего времени увеличили экспозиционную площадь музея более чем на 7 тысяч метров, что дало возможность устроить новые экспозиции. В 2024 году мы отмечали 100-летие музея, и тогда же было решено устроить экспозицию, посвященную реставрации. Почему? Мы практически не видим в музеях рассказов о реставраторах. А история нашего музея, его становление и его развитие, безусловно, связаны с реставрацией объектов. В 1920-е годы трапезная палата лежала в руинах. В то время были проведены консервационные работы, которые зафиксировали эти руины. В середине 1970-х годов Сергей Подъяпольский восстановил своды, но это не касалось проблем фундаментов и подсоса воды. Дело в том, что в тот момент водные каналы – речь о них шла выше – активно использовались в хозяйстве, по ним ходили баржи, загрузка которых зависела от уровня воды. Его держали таким, что часть монастыря оказывалась подтопленной. Грунтовые воды находились на глубине 30 сантиметров от поверхности, а в больничных палатах они были практически на уровне пола. Палаты отреставрировали, но в музее они практически не использовались. Это были просто складские помещения, создать экспозицию там не представлялось возможным. Сейчас изменилось использование каналов, уровень воды в них понижен до отметок, которые нам нужны. Это действительно чрезвычайно важное решение и правительства области, и организаций, эксплуатирующих каналы. Потому что теперь у памятников появилась возможность нормальной жизни.

– Монастырь закрыли в советское время. Как он тогда использовался?

– Город Кириллов никогда не был каким-то крупным промышленным центром. Следовательно, не было большой концентрации населения, не нужны были дополнительные площади, которые раньше получали за счет эксплуатации церковных помещений. На территории ансамбля Кирилло-Белозерского монастыря находилась школа для глухонемых детей, она существовала здесь до конца 1980-х годов. Во время Великой Отечественной войны в трапезной палате разместилась большая мастерская по ремонту авиамоторов. С одной стороны, можно сказать, что Кириллову повезло. С другой – еще в 1920-е годы из обители начали вывозить ценности. Экспозиции и Русского музея, и Третьяковской галереи включают памятники, вывезенные из Кириллова и Ферапонтова.

– А как удалось полностью сохранить фресковый ансамбль церкви Рождества Богородицы в Ферапонтове? Ведь там хотели устроить овощехранилище?

– Это – заслуга местного жителя Валентина Ивановича Вьюшина, именно он не дал использовать собор с фресками Дионисия под овощехранилище. Он ушел на войну юношей, вернулся с фронта без ноги и стал сторожем монастыря в Ферапонтове. Старшее поколение историков древнерусского искусства с благодарностью вспоминало его, потому что этот человек не только охранял, но и хранил. Причем вся его семья ему помогала – и жена Анастасия Ивановна, и дочь. Остекление окон, проветривание – это все было на них. Думаю, причина такого отношения к памятнику – в глубинной вере, которую не в состоянии сломить никакая идеология. Человек просто не мог позволить, чтобы в этих стенах сушили овощи.

Все это происходило уже в послевоенное время. Привезли телеги с картофелем, который намеревались хранить в соборе, – там же хороший деревянный пол. А ведь это привело бы к заражению росписей грибками и плесенью и, следовательно, к гибели, по крайней мере, нижней зоны фрескового ансамбля. Вьюшин спрятал ключ и, несмотря ни на что, не дал открыть собор.

Сейчас в Ферапонтове уже выполнен большой объем реставрационных работ. Реставрация в соборе Ферапонтова монастыря продолжалась более тридцати лет – реставрировалась не только живопись, но и сами памятники архитектуры.

– Михаил Николаевич, мы разговаривали с археологами, которые работали около поварни и арсенала. Они показали нам свои находки – ножи, пряжки, монеты…

–Вся территория Кирилло-Белозерского монастыря – это археологический памятник. Любые работы здесь могут осуществляться только под контролем археологов. Археологические исследования вокруг поварни позволили нам узнать кое-что из истории существования этого памятника. Например, мы увидели фундаменты печей поварни, увидели несколько слоев полов, которые накладывались друг на друга. А в прошлом году был найден клад монет конца XVI – начала XVII века. Это изучение истории монастыря, и благодаря археологии мы находим ее материальные свидетельства.

– Какие пространства возникли благодаря нынешним реставрационным работам и как вы их используете? Мы видим, что теперь есть хорошо оборудованная мастерская – здесь проходят практику студенты из Суриковского института. А что сейчас в Вологодской башне, с которой и началось возведение стен XVII века?

– В последние десятилетия остро стоял вопрос расширения наших фондохранилищ. Строить что-либо в монастыре или вблизи от него было невозможно. В начале XXI века мы приступили к реставрации башен. Они к тому времени были практически заброшенными, в них отсутствовали даже перекрытия. Реставрация предусматривала создание поэтажных перекрытий. Благодаря реставрационным работам мы смогли разместить в Вологодской башне открытое хранение наших икон. Мы построили специальное оборудование для хранения и выставили практически весь фонд иконописи музея. В том числе одну из наших замечательных икон – «Богоматерь с Младенцем на престоле с предстоящими ростовскими чудотворцами» 1570 года. Она происходит из нашего надвратного храма Иоанна Лествичника, написана мастерами из Сольвычегодска. Коллекции народного искусства, которые сформировались в результате экспедиционной деятельности музея, теперь тоже можно увидеть: прялки, ткацкие станки, дуги и ткани. Эта экспозиция размещена в Белозерской башне.

Есть еще две крепостные башни, которые мы пока не используем. Но мы планируем устроить открытое хранение народных тканей в Московской башне. А в сушилах – это постройки XVII века – на подлинном монастырском оборудовании планируем показывать церковные ткани. Но все эти планы можно будет реализовать после завершения реставрации. Это перспективы развития музея.

– Михаил Николаевич, в вашем музее есть большая и интересная коллекция прялок…

– Коллекция прялок появилась у нас на рубеже ХХ–XXI веков. В то время было ощущение, что в стране практически замерла экспедиционная деятельность. Казалось, собирать уже больше нечего. Но в середине 1990-х я познакомился с вологодским предпринимателем Михаилом Васильевичем Суровым. Он собирал в вологодских и архангельских лесах ягоды и грибы, а по пути покупал у местных жителей все, что можно было купить. В 1995 году я впервые увидел у него огромное количество расписных вещей и до сих пор жалею, что не приобрел тогда десятки расписных предметов. К сожалению, сейчас они разошлись по всяким ресторанам, где посетители даже не задумываются о том, что за вещи их окружают. В одном из помещений у Сурова я увидел гору прялок. Меня это потрясло. Я спросил: «Сколько у тебя тут прялок?» – «Ну, наверное, тысячи три лежит», – ответил он. Именно благодаря Сурову мы собрали нашу музейную коллекцию – это свыше 4 тысяч прялок. В коллекции представлено более 30 видов прялок. И это далеко не весь объем видов прялок, существовавших в России.

Еще в начале 2000-х мне хотелось создать выставку прялок, но это удалось сделать только в 2022 году. Ее каталог был выпущен в четырех томах.

– Мне вас и представляли как большого любителя прялок. Можете рассказать немного об орнаментах, украшающих русские прялки? Вот, например, круг. Он обозначал солнце?

– Понимаете, я не уверен, что мастера, делавшие резные прялки, которые мы сегодня видим, точно знали, что они изображают на них. Скорее, нужно говорить о механическом переносе древней славянской солярной символики, существовавшей в языческой Руси. Эти орнаменты сохранялись веками, даже в те времена, когда власти активно боролись с языческими традициями, в XVIII–XIX веках выпускались специальные указы по этому поводу. Самое простое, что можно было сделать, – это закрасить солярные круги. У нас, например, есть прялка из Шенкурска, на которой резные орнаменты как раз закрашены. В итоге солярные символы на прялках превращаются в цветочные орнаменты. Но хочу заметить, что в четырехтомном каталоге, о котором я говорил, показаны 854 прялки. И ни на одной из них нет христианской символики. Для меня – это абсолютная тайна. Я не могу это объяснить. Вот, к примеру, возьмем северодвинские прялки. Все они старообрядческие. И при этом на них нет никакой христианской символики.

– В вашей экспозиции есть прялки советского времени, на которых звезды вырезаны. Что о них можно сказать?

– Для меня чрезвычайно важна одна прялка из частной коллекции. Почему? Понимаете, то, что изображалось все на тех же северодвинских прялках, – это представления о радости жизни, о семейном счастье. Ведь в основном прялки – это подарок жениха невесте на свадьбу. А мастер Егор Игнатьевич Меньшиков, создавая свою прялку, показал, что жизнь эта разрушена. И вместо свадебного выезда здесь изображен советский всадник, в одной руке у него пистолет, в другой – кинжал. Жутковатая картина получается. Да и советская символика – серп и молот – тоже как-то жутко выглядит на прялках. Знаете, при принятии первого пятилетнего плана в 1929 году мастера-прялочники оказались лишними, промысел этот был фактически уничтожен. В стране появилось огромное промышленное производство. Нитку стало проще делать в фабричных условиях. Отпала необходимость в прядении льна длинными вечерами. И прялка уходит из быта. Трагедия русской прялки – это трагедия русского крестьянства и русских традиций.

– Михаил Николаевич, скоро исполнится сорок лет, как вы работаете в этом музее. Как вы пришли в профессию?

– Это была случайность. Я женился. Жена моя молдаванка, мы жили в Кишиневе, я работал в школе. Потом я ушел работать в Кишиневский художественный музей – в отдел народного и средневекового искусства. Именно там я понял: это то, что мне нужно. В музее у меня был замечательный руководитель – Тадор Брага, который научил меня видеть прелесть предметов народного искусства, объяснил, что нужно прежде всего обращать внимание на технологию их изготовления, привил любовь к ним. Я работаю в Кириллове почти сорок лет и за это время многое для себя открыл. Понимаю, что народные ремесла и промыслы – это огромное море, которым нужно заниматься, исследовать его. Честно говоря, все тридцать лет, что я занимался прялками, я пытался перестать ими заниматься. Ведь остается не так уж много свободного времени. Работа в провинциальном музее подразумевает, что ты должен заниматься всем. Но в ней есть свои плюсы. У тебя есть возможность знакомиться с фондами, с экспонатами, изучать предметы.

Мне хочется устроить в Кириллове художественную выставку народного искусства. К сожалению, очень часто такие выставки путают с этнографическими. А это все-таки совершенно разные аспекты: одно дело, когда мы показываем жизнь этноса, и совсем другое – когда демонстрируем художественные изделия. Понимаете, таким образом мы принижаем художественное значение этих вещей. К сожалению, у нас в обществе господствует идея о том, что есть два искусства: высокое и низкое. И народное искусство почему-то считают низким. На мой взгляд, искусство – едино. Оно или искусство, или не искусство. А все остальное – от лукавого.

– Михаил Николаевич, а что еще помимо прялок вы хотели бы изучать?

– Знаете, я был поражен, когда узнал, что у нас единственная работа о русском ткацком станке была издана в 1905 году. И это небольшая статья! Все, больше никто всерьез русским ткачеством не занимался. Вот такое отношение к этому искусству.

В Каирском музее все смотрят на золотую маску Тутанхамона. А ведь рядом лежат совершенно потрясающие вещи: ткани из его захоронения – нижнее белье, перчатки. И вы бы видели этот стежок, которым они прошиты! Это фантастика, когда ты думаешь, в какое время это сделано и по какой технологии создавались эти нити. Кстати, я не знаю ни одной публикации по тканям из гробницы Тутанхамона. Картер в своей книге вообще о них не упоминает. Так и у нас. Я очень хочу написать работу о технике русского ткачества. Не столько о художественных особенностях, сколько о том, как эти художественные особенности возникают благодаря технике.