Александр Баласогло и Амур

От минувших времен нам осталось немало документов, свидетельствующих о жизни того или иного человека. Но даже с их помощью очень сложно расслышать голоса реальных людей из прошлого. Мы не можем услышать устную речь – такой, какой она была. Не можем узнать мысли давно ушедших из жизни, ведь тех, кто оставляет дневники и воспоминания, – единицы, а большинство простых людей предстают пред нами в безмолвии. Никому не известные и не нужные, они не попадают на страницы газет и романов, не оставляют писем, живут своей одинокой жизнью, словно бы растворяясь в массе таких же безмолвных, как они.

Ремесленники, работники, служащие, чиновники – не у каждого из них мог найтись свой биограф, который, подобно великому Гоголю, поведал бы о несчастном Акакии Акакиевиче или о коллежском асессоре Ковалеве. А если вдруг они возникают из забвения, то чаще всего не по своей воле, а благодаря полицейским рапортам, стенограммам допросов, свидетельским показаниям, приговорам суда. И доселе никому не ведомые люди неожиданно выходят из тени и обретают свои голоса, пусть и со следами монтажа и шлифовки.

«Талисман» Николая Муравьева

Возможно, и сегодня мы бы не много знали о нашем герое, если бы не генерал-губернатор Восточной Сибири граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский, благодаря которому никому не известный мелкий архивный служитель Александр Баласогло попал на страницы истории.

Все началось в сентябре 1847 года, когда 38-летний генерал-майор Николай Николаевич Муравьев получил назначение генерал-губернатором в Восточную Сибирь. По меркам имперских служебных правил, в тот момент он был человеком совсем молодым, «мальчишкой». Однако уже успел снискать репутацию твердого, энергичного и бескомпромиссного служаки. Окончив с отличием Пажеский корпус, он всю свою юность провел на фронтах: храбро сражался против турок под Варной и Шумлой, отличился и в боях против горцев на Кавказе. Административный опыт набрал пусть и недолгий, но весомый: проводил ревизию в Новгородской губернии и год губернаторствовал в Туле, где заслужил репутацию «либерала и демократа», попытавшись освободить крестьян губернии от крепостного права. Был он известен и Николаю I, который не жаловал семейство Муравьевых. Слишком много неприятных воспоминаний было связано у императора с этими шумными вольнодумцами, игравшими серьезную роль в декабристских кружках (Никита Михайлович Муравьев – один из главных идеологов движения, Александр Михайлович Муравьев, Александр Николаевич Муравьев и Артамон Захарьевич Муравьев. – Прим. ред.). Однако к тезке своему самодержец отнесся с доверием. Подписывая указ о его назначении, Николай I принял в расчет проницательность, настойчивость, преданность делу и принципиальность Муравьева, которые, как казалось императору, удачно сочетаются со строгостью его характера, осторожностью и последовательностью в административных решениях. Только такой набор качеств мог бы обеспечить успех в далекой Сибири – настоящей «волчьей яме» для любого назначенца, краях, где селились ссыльные каторжники, орудовали золотопромышленники и царил произвол властей, погрязших в чудовищной коррупции и беззаконии. Так что от нового губернатора император ожидал многого, возложив на его плечи разбирательства с Российско-американской компанией, борьбу с деспотизмом и безнаказанностью упивавшихся властью некоронованных сибирских царьков – всех этих хватких и беспринципных золотопромышленников, неуемных взяточников и всесильных торговых посредников.

Более того, ко всем этим проблемам добавлялась и геополитика. Прежде всего «развязывание Гордиева узла обветшалого Кяхтинскаго торга», за которым стояли сложнейшие русско-китайские отношения. Их центральным вопросом были границы двух империй, проходившие по малоизвестному тогдашней науке полноводному Амуру и обширным азиатским материковым территориям Дальнего Востока. Здесь, на подступах к Тихому океану, сплетался новый головоломный узел мирового державного противостояния, в котором никто не собирался уступать. В 1842 году Великобритания, одержав победу над Китаем в Первой опиумной войне, вынудила цинское правительство заключить Нанкинский договор. По его условиям пять важнейших портов Китая (Гуанчжоу, Сямынь, Нинбо, Фучжоу, Шанхай) объявлялись открытыми для иностранной торговли, а Гонконг переходил в «вечное владение» Великобритании. Следом за британцами усилили свои позиции в Поднебесной американцы и французы: под угрозой войны с США Китай был вынужден 3 июля 1844 года подписать в Ванся неравноправный договор, предоставлявший американским гражданам права экстерриториальности, а затем, 24 октября, согласился на предоставление французским католическим миссионерам права религиозной пропаганды в открытых портах.

Петербург попытался по-своему реагировать на новую расстановку сил: в 1843 году был создан специальный Особый комитет для обсуждения и выработки мер по укреплению позиций России на Дальнем Востоке. Первым шагом в этом направлении стала докладная записка контр-адмирала Евфимия Васильевича Путятина о снаряжении экспедиции в Китай и Японию с предложением начать исследование устьев Амура. Его проект, предусматривавший также установление морской торговли с этими странами, был рассмотрен в Сибирском комитете и утвержден к исполнению императором 16 апреля 1843 года.

Зимой 1844/45 года в Приамурье появилась экспедиция Александра фон Миддендорфа, который, не имея на то санкции Академии наук, отклонился от изначального маршрута и забрел на китайскую территорию. Наладив контакты с местными жителями, он убедился, что «границы в Амурском крае не были так герметически заперты договором, как приходилось думать на основании доходивших до нас сведений». Что же касается самой границы, то путешественник подчеркнул, что «об укреплениях или даже о каких-нибудь сторожевых постах нечего и думать; а цветная полоса на карте, утвержденная обоими правительствами за полтора столетия, конечно, не могла удержать инородцев от перехода границ…». В начале 1845 года исследователи достигли реки Зеи, а 24 января вышли к руслу Амура. Став первым ученым, достигшим берегов великой дальневосточной реки, Миддендорф вернулся в Петербург, убежденный в том, что Цинская империя фактически не контролирует Приамурье, а границы с Россией китайские власти проводят значительно восточнее и южнее, нежели полагают в Петербурге. Следовательно, Амур открыт для свободного судоходства и должен быть занят Россией.

«Что же касается до русской реки Амура, то об этом речь впереди», – многозначительно заключил император Николай I, сообщив 6 сентября 1847 года Николаю Муравьеву в избе старосты села Сергиевское под Тулой о его назначении. Предложив новому губернатору поднять бокал за назначение, император добавил: «Имеющий уши да услышит». Много лет спустя близкий Муравьеву чиновник для особых поручений, тогда еще совсем молодой Бернгард Струве пояснял, что император фактически предоставил Муравьеву карт-бланш на действия в Сибири. И обеспечил его своего рода «талисманом»: правом сообщать непосредственно ему всю правду «обо всем, что сочтет нужным, в собственные Его величества руки».

В столице, однако, известие о новой должности Муравьева стало «событием» и вызвало настоящий скандал: «догадкам и пересудам не было конца». Одни полагали, что за назначением стоят всесильный министр внутренних дел Лев Алексеевич Перовский и великая княгиня Елена Павловна, чьим камер-пажом ранее был Муравьев. Другие считали, что на выборе Муравьева настояли цесаревич Александр и его младший брат, Константин, возглавлявший Русское географическое общество, а также опытные и влиятельные царедворцы: глава Министерства государственных имуществ, реформатор граф Павел Киселев и светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков, руководивший Главным морским штабом. Эти влиятельные вельможи в той или иной степени разделяли взгляды патриотически настроенной правительственной элиты, считавшей необходимым активизировать русскую политику на востоке, и «держались строго русской политики: никому не наступать на ноги, но и не уступать без надобности, из боязни каких-то мнимых опасностей».

«Патриотически настроенному» лобби Муравьева в правительственных кругах противостояла «группа Нессельроде»: сам канцлер Карл Нессельроде (см.: «Русский мир.ru» №11 и 12 за 2024 год и №1 за 2025 год, статья «Казус Нессельроде»), военный министр Александр Чернышев (см.: «Русский мир.ru» №11 за 2016 год, статья «Резидент, любезный сердцу»), министр финансов Егор Канкрин, директор Азиатского департамента МИДа Лев Сенявин. Эти сторонники осторожной политики на востоке полагали, что активизация России в Приамурье может обернуться крахом политических и торгово-экономических отношений с цинским Китаем. Амурский вопрос, по их мнению, следовало решать взвешенно, без радикализма, маневрируя и избегая дипломатических осложнений. Да и вообще, с Сибирью, по их разумению, следовало обращаться предельно деликатно: закрытая много десятилетий, особая изолированная территория могла оказаться источником новых больших проблем и лучше было бы до поры до времени ее не трогать. Пусть все остается как есть, только бы не спровоцировать неумелыми действиями очередной периферийный коллапс, мятеж, восстание – да мало ли что можно ожидать на этих Богом забытых землях!

Вынужденный лавировать между влиятельными политическим кланами, Муравьев словно оказался между молотом и наковальней, однако упорно гнул свою линию и был преисполнен самых честолюбивых амбиций: «Исполнились все мои живейшие желания: я на поприще огромном и вдали от всех интриг и пересудов вашего общества и света», – писал он 9 сентября 1847 года своему младшему брату, Валериану. Ему предстояло открывать новый, малоизвестный и огромный регион, в состав которого входили Енисейская и Иркутская губернии, Якутская область, Камчатская и Охотская приморские управы, а также Троицкосавское пограничное управление с городом Кяхта.

В конце сентября Муравьев прибыл в Петербург и, знакомясь с сибирскими делами, сразу понял, насколько сложное и рискованное дело ему поручено. В Калифорнии уже разворачивалась золотая лихорадка, что подогревало интерес к Дальнему Востоку, Китаю и Японии. В июле 1846 года в Нагасаки прибыла французская эскадра Ж.-Б. Сесиля, пытавшаяся заручиться поддержкой японских властей в проведении китобойного промысла. В начале 1848-го на стол американского президента Джеймса Полка легла записка эксперта Верховного суда США, нью-йоркского юриста, торговца опиумом и географа Аарона Палмера о русских владениях на Тихом океане. По его мнению, Вашингтону следовало резко активизировать продвижение на Сахалин, создав на острове плацдарм для дальнейшего усиления позиций США на Амуре и готовить здесь удобное «убежище» для американских китобоев: «На северо-западном берегу, между горами, покрытыми до самых вершин густыми лесами, тянутся долины с тучною травою, которая дает надежду на плодородность почвы. Китов в японских морях множество, а потому они и посещаются в настоящее время нашими китоловами в продолжение летних месяцев. Желательно бы было, чтобы наше правительство вошло в сношение с независимыми начальниками острова и выхлопотало бы привилегию нашим китоловам заходить во все гавани и заливы, за исключением Анивы. Это необходимо для запасения водою, дровами, провизией, для поправок или для торговли с туземцами. В силу конвенции нашей с Россией, мы имеем право общее с этой державой: право плавания в северной части Тихаго океана, рыбной и китовой ловли; имеем право подходить к берегам северо-восточной Азии и к местам, еще незанятым для торговли с житeлями». Кстати, упомянутая Палмером конвенция 1824 года не имела никакого отношения ни к Дальнему Востоку, ни к Сахалину, так как касалась разрешения спорных вопросов в Северной Америке. Но ее появление ясно показывало Петербургу: спокойствия на Дальнем Востоке ожидать не следует (по заданию Муравьева, записка Палмера была переведена Михаилом Волконским, сыном декабриста Сергея Волконского, и направлена в Петербург министру внутренних дел Л.А. Перовскому. В начале XX века ее обнаружил в собрании рукописного отдела РНБ историк Н.Л. Чечулин).

Поэтому, направляясь в Петербург, Муравьев рассчитывал собрать здесь необходимые сведения о Восточной Сибири. Судьба свела его с капитан-лейтенантом Геннадием Невельским, несколько лет состоявшим при великом князе Константине Николаевиче. Будущий выдающийся исследователь Дальнего Востока в ту пору занимался в Гельсингфорсе постройкой военного транспорта «Байкал» и готовился к плаванию на Камчатку. Он и передал Муравьеву пространную и очень смелую записку о Восточной Сибири, автором которой являлся однокашник Невельского по Морскому корпусу Александр Баласогло – никому не известный чиновник из архива МИДа, усердно занимающийся историей политических и экономических отношений России со странами Востока. Вскоре на одном из заседаний Русского географического общества (РГО) Муравьев и познакомился с этим человеком.

Архивариус из Министерства иностранных дел

Новый знакомец Муравьева, человек молодой и пытливый, часто посещал заседания РГО – модное тогда в Петербурге место, куда захаживали образованные и увлеченные современной политикой чиновники, ученые и общественные деятели. По рекомендации одного из учредителей РГО, Карла Максимовича Бэра (см.: «Русский мир.ru» №6 и 7 за 2025 год, статья «Загадки Дома Географии»), Баласогло стал членом общества и регулярно появлялся на его заседаниях, проходивших в доме декабриста Пущина на Мойке. Здесь часто высказывались смелые идеи о стране, власти, крепостном праве. Оттого сюда нередко захаживали и сотрудники III Отделения, присматривавшиеся к участниками дискуссий, а затем составлявшие для своего начальства рапорты и записки. В одной из них, от 1 мая 1848 года, говорилось: «Действительной пользы для отечественной географии нет и не предвидится, а суждения выражаются иногда самые оппозиционные. Многие старики перестают от этого и ездить в собрания, а это еще более ободряет остающихся. Все говорят, что общество это должно бы было присоединиться к Академии наук, где ведется верный протокол всех заседаний и речей, – так, что члены всегда под присмотром правительства. Здесь же часто рассуждают не о русской географии, а о теперешних политических обстоятельствах Европы с будущими их последствиями».

Был в Петербурге и другой дом, в который наведывался молодой архивариус. Небольшой, деревянный, с покосившимся крылечком и резным коньком на крыше, он располагался в глубине Садовой улицы, рядом с церковью Покрова Пресвятой Богородицы, в самом центре старой Коломны. Владел им титулярный советник и переводчик МИДа Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский – невысокий, плотный, смуглый человек, носивший длинные волосы, усы и бакенбарды, что считалось в ту пору высшим проявлением вольнодумства. «Всегда ходил в плаще и в мягкой шляпе с большими полями и с толстой палкой» – так описывала Петрашевского писательница Авдотья Панаева. По пятницам в его доме, славящемся на всю столицу роскошной библиотекой, собирались радикально настроенные молодые художники, музыканты, литераторы, мечтавшие об уничтожении крепостного права и преобразовании России. Доступ туда был открыт для всех желающих, поэтому «собрания оказывались весьма многолюдны». Читали здесь европейские романы и политическую литературу, отдавая предпочтение Сен-Симону, Фурье, Прудону, Луи Блану, Эжену Сю и Александру Дюма, спорили и об идеях социалистов-утопистов, и о верности трех мушкетеров, надеясь, что настанет час – и они возведут по всей России сеть дворцов-фаланстеров в духе Шарля Фурье. В кружке Петрашевского Баласогло познакомился со многими талантливыми людьми, оставившими яркий след в истории русской культуры: отставным инженер-поручиком Федором Достоевским, театральным критиком Алексеем Плещеевым, ботаником Николаем Данилевским, чиновником Михаилом Салтыковым (см.: «Русский мир.ru» №3 (июль – сентябрь) за 2026 год, статья «Салтыков – чиновник, Щедрин – писатель»), художником Павлом Федотовым, композитором Михаилом Глинкой, публицистом Валерианом Майковым…

Сам Баласогло происходил из семьи обрусевших греков. Родился он в Херсоне 23 октября 1813 года. Отец его, в ту пору лейтенант, а в будущем – генерал и обер-интендант Черноморского флота Пантелеймон Иванович Баласогло, в возрасте 8 лет был вывезен из Константинополя и попал в Петербург. Окончив Морской корпус, он был определен в Средиземноморскую экспедицию Дмитрия Сенявина и затем до конца жизни служил на Черноморском флоте. Мать Александра, Ольга Григорьевна (урожденная Селянинова), приходилась внучкой командиру Бутырского пехотного полка Григорию Иевлевичу Синицыну.

О своем детстве Александр вспоминал во время следствия, давая показания по делу петрашевцев. Учеником он был прилежным: «выучившись читать, уже бросил все игрушки, даже указку, и все время доселе… проводил в чтении». Мальчика не баловали, «наказывали без всякого помилования». Отец, человек сурового нрава, «пугал меня не столько своею строгостью, сколько запрещением читать книги собственно литературного содержания и беспрерывными принуждениями «заниматься», т.е. учить уроки из наук, а особенно из математики, которую я от души ненавидел… Мать же, напротив, не только не запрещала, но даже сама сообщала мне тайком романы и стихотворения, до которых я был жаден, и защищала меня всячески, если попадался отцу не с математикой в руках». Подросток ощущал себя неприкаянным и, когда пришла пора покинуть отчий дом, сделал это без всякого сожаления. Он жил мечтами о географических открытиях, дальних плаваниях, далеких странах и запоем читал все, что касалось путешествий, кораблекрушений и описания народов. Возмечтав отправиться хоть простым матросом в кругосветный вояж, к Сандвичевым и Маркизским островам, в Перу и Мексику, в Китай и Японию, он решил во что бы то ни стало бежать в Петербург. Но все вдруг решилось само собой: батюшка соизволил отдать его в гардемарины.

5 февраля 1826 года Александр был определен на Черноморский флот и на фрегате «Штандарт» и корабле «Иоанн Златоуст» плавал в Черном море. Но оказалось, что флотская реальность не имела ничего общего с картинами юношеских мечтаний! Нравы у его однокашников оказались чудовищными, в большинстве своем они были «довольно свирепыми, и я с первого же шага на флот встретил с неописанным изумлением и горестию это непостижимое для меня буйство, невежество и праздношатание. Впрочем, на службе они были, что называется, молодцы; и потому начальство вовсе не обращало на них внимания: лишь бы были исправны и послушны; а там хоть что хочешь… Меня терзали самым неимоверным образом… Я сделался дик и угрюм и решительно возненавидел людей».

Спасением для юного гардемарина оказалась начавшаяся Русско-турецкая война 1828–1829 годов – «самое лучшее и самое восторженное время во всей моей жизни». Получив назначение на флагманский 110-пушечный корабль «Париж», Баласогло попал в самое пекло военных действий и обрел боевое крещение под началом адмирала Алексея Грейга: произошло это под стенами турецкой крепости Варна, где за проявленную храбрость юный гардемарин был удостоен серебряной медали на георгиевской ленте. В 1829 году по соизволению императора его отправили в Петербург, в Морской корпус, «для обучения кадета фронтовой службе». Успешно окончив программу обучения, он был произведен в мичманы. Далее его ждала служба в Кронштадте, где из года в год, крейсируя по Балтике на корабле «Император Петр I» и корвете «Львица», он мечтал, что ему когда-нибудь посчастливится отправиться в кругосветное плавание. Но к тому времени знаменитые вояжи российских кораблей вокруг света прекратились, «наука была подавлена, убита, рассеяна». В 1834 году, разочаровавшись во флотской службе и ее казарменных правилах, молодой офицер начал посещать лекции в Петербургском университете. Его привлекали восточные языки, но служебные обязанности не позволяли полностью посвятить себя филологическим занятиям. Все закончилось в 1835-м: 6 апреля Баласогло получил чин лейтенанта флота, а 19 декабря вышел в отставку.

Места на гражданской службе ему пришлось ждать долго. Ни в МИД, ни в корпус жандармов, ни в Институт восточных языков Баласогло попасть не удалось. Внезапно открылась вакансия младшего начальника хозяйственного стола в Счетном отделении Министерства народного просвещения. Затем удалось занять место старшего помощника столоначальника канцелярии. Но обременительная служба поглощала все его время, годы шли, а никаких перспектив не вырисовывалось: «Я не прочитал ни одной книги; а если и прочитал, так решительно ничего не понял или скоро все забыл… Бывая изредка в людях, я не понимал их разговоров и не видел, из-за чего они бьются: все мне казалось одним домом лишенных ума, может быть именно потому, что я сам почти уже был помешан».

В 1841 году, после долгих мытарств, Баласогло удалось устроиться на службу в Петербургский главный архив МИДа на должность помощника столоначальника. Александру Пантелеймоновичу повезло: человек добросовестный и ответственный, он быстро «вошел в толк» и через несколько месяцев осмелился предложить своему начальнику разобрать и систематизировать архивные дела, подготовив для них соответствующие описи и алфавитные указатели. Работы было невпроворот: по установленному годами порядку все делопроизводственные бумаги, записки, доклады и реестры, накапливаемые в МИДе, сваливались «всей кашей в один железный сундук, который запирался и запечатывался». После чего служители архива – люди, большей частью случайные, языков иностранных не знавшие и «несмысленные, как младенцы», – стаскивали набитый доверху «архив» в чулан и вытряхивали из него документы прямо на пол. А затем, по какой-то им одним ведомой системе, распихивали их по полкам шкафов. Сундук же тащили обратно в канцелярию, и он снова превращался в накопитель для очередных бумаг.

Впрочем, время от времени чиновники занимались сортировкой: документы переплетали в огромные фолианты и рядами выставляли на полках. Бумаги в эти талмуды собирались по непонятной классификации: «по десятому случаю; хвать за фолиант: кажись бы, надо бы быть китайским делам, ан тут кроме надписи, нет ничего китайского: тут вот киргизы, тут вверх ногами сербы, тут чеченцы, тут о каком-то Абуль-Хасан-хане, а здесь и не узнаешь, потому что целая десть писаной бумаги вплетена обрезом внутрь, в корешок, а ребром наружу!»

Случалось и похуже: документы просто уничтожались. Как-то раз, явившись к своему столоначальнику, Баласогло увидел разбросанные по столу кипы бумаг. «Шутя и улыбаясь, он мне сказал: «А вот эти мы будем жечь… Впрочем, надо еще дать господам (чиновникам) посмотреть, не найдут ли они чего недостающего в своих делах, чтоб приложить, вместо того, чтоб снимать самим копии с оригиналов. Посмотрите и вы, может что-нибудь найдется в ваши дела». Я перевертел, как помню, почти всю кипку и, остановившись только на донесениях Дашкова, бывшего генерального консула в Северной Америке, так как в моих делах о Восточном океане именно и недоставало почти ни одного ответа Дашкова на те многочисленные вопросы, которые ему посылались от министерства… взял сряду, второпях, что показалось мне его донесениями или, может быть черновыми отписями к нему министерства».

Казалось бы, затея Баласогло придать всему этому какой-то порядок изначально была обречена на неудачу: разве можно было найти логику в этом бумажном бедламе? Но усидчивый чиновник методично, шаг за шагом, разгребал ворохи документов. Его особенно интересовали «азиатские дела»: он «оставался почти каждый день, правда только летом, по часу и по два после присутствия, приходил почти каждое воскресенье на целое утро, особенно пользуясь годовыми праздниками, и на просторе, один-одинешенек рылся и зачитывался; а потом, часто целые ночи напролет дома соображал, в бессонницах, куда следует то, куда другое… словом, я не разбирал, а воссоздавал дела, как художник какую-нибудь древнюю статую или здание, разбросанное в мельчайших обломках».

За шесть лет неустанного труда «над старой гнилью», получая мизерный оклад, Баласогло изучил и проанализировал сотни документов. В его воображении Россия представала совершенно другой страной, «в ином колорите и свете»: «Я успел разобрать и восстановить самую разбитую, пренебреженную и нетроганную часть дел, а именно дел о Кавказе, татарах, калмыках, всей Средней Азии, Персии, Китая, Индии, Сибири, Русской Америки, Японии и вообще Восточного океана; а, с другой стороны, почти всех дел о славянах, с 1801 по 1820-е годы». Составляя краткие заметки о прочитанном, Баласогло, видимо, уже тогда начал готовить свои программные записки, рассчитывая, что их когда-нибудь рассмотрят власти. И тут на его пути встретился губернатор Восточной Сибири.