Ловец северного сияния

Жизнь и сказки Степана Писахова

«…С осени мы к зиме готовимся. Северно сияние сушим. Спервоначалу-то оно не сколь высоко светит. Бабы да девки с бани дергают, а робята с заборов. Надергают эки охапки! Оно что – дернешь, вниз головой опрокинешь – потухнет, мы пучками свяжем, на подволоку повесим, и висит на подволоке, не сохнет, не дохнет. Только летом свет терят. Да летом и не под нужду, а к темному времени опять отживается…».

Вот так вот он и плетет цветными узорами свои небылицы. Как «девки-модницы» северное сияние в косы вплетают. Как по осени звездный дождь в Уйме в крынки собирают и на хмеле настаивают. Как на архангельских трескучих морозах замершие слова в руках отогревают. Как он с налимом дрессированным по ярмарке гулял. Или как ветра ловил – молодые, игривые, ласковые – и за пазуху складывал…

Писатель Степан Григорьевич Писахов так прочно сросся с легендарным героем своих сказок, Сеней Малиной, что даже обитатели его родного Архангельска, кажется, почти перестали их различать. С рождения до смерти (1879–1960) прожил Степан Григорьевич в этом городе, став его душой, легендой, связующей нитью между прошлым и будущим.

Между тем сам Степан Григорьевич почти всю свою долгую жизнь считал себя не писателем, а художником, достижения свои видел не в сказках, а в серии вышедших из-под его пера этнографических очерков о Крайнем Севере. Наталья Владимировна Козлова, заведующая отделом Музея художника и сказочника Степана Григорьевича Писахова, помогает нам разобраться в жизни архангельского гения места, отделить его судьбу от мифа и понять, какую душевную боль он прятал под маской весельчака-балагура.

Музей С.Г. Писахова расположился в двухэтажном здании красного кирпича, чья характерная кладка выдает в нем зажиточный дом рубежа XIX–ХХ веков. Но не о нем Степан Григорьевич напишет в своей автобиографии: «Родился в той комнате, в которой живу». Тот, отцовский дом, тоже двухэтажный, но деревянный, находившийся по адресу Поморская, 27, снесли в 1980-х годах. И под музей Писахова определили архитектурный памятник начала XX века – Торговый дом вологодского купца Андрея Николаевича Буторова.

…На размещенных на карте фотографиях – город, который застал Степан Григорьевич и который так разительно изменился на его глазах. Вот построенная в наши дни гостиница «Пур-Наволок», рядом – снесенная жемчужина города – Михаило-Архангельский монастырь. Деревянный, с остроконечной башенкой – ныне тоже утраченный – дом купчихи Двойниковой, считавшийся самым красивым в городе. Современный и старинный Архангельск пересекаются в этом зале музея так, как они пересекались в судьбе Писахова. Рядом – скульптурный портрет писателя работы Валентина Михалёва, сделанный, когда Писахову было уже 78 лет.

Могилевский ювелир и поморская жёнка

Поморская, где 12 октября 1879 года родился будущий писатель, была улицей богатой, купеческой. Начиналась она Рыбной пристанью и городским базаром. Здесь стояли дома именитых архангельских купцов: хлеботорговцев Шингарёвых-Плотниковых, торговца готовым платьем Калинина и торговца ювелирными украшениями Писахова.

Судя по всему, уроженец Могилевской губернии, ювелирных дел мастер Год Лейбов Пейсахов был рисковым человеком и обладал немалой деловой интуицией, иначе что бы заставило его в середине XIX века с западного края Российской империи переместиться на ее север, принять православие и стать Григорием Михайловичем Писаховым? Но он не прогадал: на весь Архангельск насчитывалось тогда всего пять ювелиров, а город был зажиточный и религиозный. Надо ли говорить, что работы умелого мастера Писахова были востребованы? Делал Григорий Михайлович серебряные оклады для икон – одну из них можно увидеть в музейной витрине. Тут же есть и вотивные подвески с его именным клеймом – особые благодарственные приношения к иконам.

Обжившись в Архангельске и женившись, Григорий Михайлович стал купцом второй гильдии. Взял себе в жены девушку из поморской семьи – Ирину Ивановну Милюкову. В юности она ездила паломницей по монастырям, почти до самой своей смерти в 1919 году занималась благотворительностью (в витрине лежит принадлежавший ей миниатюрный складень). Матушка Степана Григорьевича была рукодельницей, поэтому музейный манекен наряжен в белое платье итальянского шелка, украшенное сделанным ее руками черным шарфом-мантильей с бельгийским кружевом. Ирина Ивановна, дочь портового писаря, по меркам Архангельска, была дама образованная. В городе, куда заходило много иностранных кораблей, надо было уметь и деловые письма писать, и на иностранном языке купчую составить, и навигационную карту прочитать. Так что в Степане Писахове уживались противоположности: билась и практичная жилка отца, расцвела доставшаяся от матери способность видеть красоту, любоваться ею.

Но был в жизни Степана Григорьевича еще один человек, без которого бы точно не появился на свет деревенский побасечник Сеня Малина, – бабушка Хиония Васильевна Милюкова. И жила она в особом, заметно отличавшемся от остального Архангельска предместье города – Соломбале.

«У каждого должна быть своя Арина Родионовна»

«Адмиралтейское казенное поселение Соломбала носит все признаки военного городка. Где ни стучишь, куда ни пойдешь – непременно встретишь или морского офицера, или матросика рабочего экипажа. Выйдешь на рынок, обставленный наскоро сколоченными лавчонками, ларями и столиками, и тут Соломбала не утрачивает своего характера. <…> Разные предметы носильного платья и прочие «необходимые прихоти» (табак, мыло, черствый пирог с палтусиной, окаменелые пряники и баранки) – предметы продажи и купли, грошевой оборот торговли и копеечный процент прибыли в награду за дневное страдание на жаре и пыли, посреди бестолкового, бесхарактерного базарного говора» – так описывал Соломбалу середины XIX века попавший в Архангельск вместе с «литературной экспедицией» Морского министерства молодой литератор Сергей Максимов.

Стоящая на восьми островах в дельте Северной Двины Соломбала была краем корабелов. Именно там заложили первую судоверфь Архангельска, там Петром I были спущены на воду первые торговые суда, «Апостол Павел» и «Апостол Петр». Можно представить, как выглядела Соломбала, рассмотрев в витринах музея рисунки архангельского художника Виктора Гавриловича Постникова – одноклассника другого известного поморского сказочника, Бориса Шергина. Именно в Соломбале, на Назарьевской улице, и жила Хиония Милюкова. Маленький Степан был привязан к бабушке настолько, что готов был «по льдинам бежать» к ней.

Родом бабушка была с реки Пинеги, где на крутом берегу стояла отрезанная от мира северной тайгой деревня Труфонова Гора. В архангельском доме Хионии Васильевны царили такие же патриархальные нравы, как на ее малой родине: здесь пахло квасом и мятой, блестели натертые воском полы. Она носила старинный косоклинный сарафан-«синяк» (подобный можно увидеть в музейной витрине). К бабушке приезжали родственники и земляки. Так что цветистую, певучую пинежскую речь Писахов слышал с детства. В нем соединились две языковые среды, никогда не пересекавшиеся напрямую в его литературном творчестве: грамотный язык образованной купеческой среды и стихия поморского диалекта – говори. Хиония Васильевна была прекрасной рассказчицей, но в роду у нее был настоящий мастер – родной брат Леонтий, артельный сказочник.

Артельные сказочники были людьми уважаемыми. Хотя в шутку их и могли назвать «враль артельный», но на самом деле это были люди высокого корабельного ранга – шкиперы, капитаны, главные механики. Были они людьми образованными: рассчитывали казну, вели путевые заметки, записные шкиперские и капитанские книжки. Получали двойной паек – и «за то, что сказки сказывают, и за то, что на промысел ходят». Самого Леонтия Степан Григорьевич в живых не застал, но бабушка, знавшая часть репертуара брата, пела и сказывала его внуку. Писахов не запомнил эти песни дословно, но их строй так прочно вошел в его кровь, так сохранился в памяти, что его авторские сказки потом точно попадали в узнаваемый внутренний ритм народных сказов.

Талант проявился у Писахова с детства. Уже в 6 лет он собирал вокруг себя компании ровесников и рассказывал им свои придуманные истории. Этот дар Писахову потом очень пригодился. Он мог на равных общаться и с губернаторами, и с матросами, и с капитанами. Любовь к слову и умение говорить не раз выручали его.

Путь к мечте

Семья Писаховых была большой. Ирина Ивановна родила 14 детей, но выжили только семеро – пять сестер и два брата. Старший брат, Павел, эмигрировал в 1911 году в Америку, где и пропал. Единственным сыном в семье остался Степан Григорьевич. Ему и пытался передать свое дело отец. Но Писахов-младший решил стать профессиональным художником. В 1899 году он попытался поступить в художественную школу в Казани, но потерпел неудачу (был арестован по подозрению в революционной деятельности). А в 1902 году Писахов стал вольнослушателем Центрального училища технического рисования барона Штиглица в Петербурге. После четырех классов архангельского городского мужского училища (дальше учиться не дал отец, желавший поскорее приобщить сына к работе) держать экзамены в столичное учебное заведение было непросто.

Именно художественное наследие Писахова составляет основу архангельского музея. Вот одна из его первых работ – карандашная зарисовка архангельской «Кладовой Шмидта». Портовые сооружения купца Геппа Шмидта в Соломбале стали первым неофициальным морским музеем Архангельска. Шмидт свозил сюда остовы кораблей, именные таблички с судов и пускал полюбоваться коллекцией всех интересующихся. В советские годы она пропала.

В 1905 году Писахову пришлось завершить художественное образование – его отчислили за участие в студенческих беспорядках. Это не стало для Писахова трагедией. Из стен училища он вышел убежденным художником-станковистом. Он понимал, чем будет заниматься – пейзажной живописью. С того же, 1905 года Степан Григорьевич начинает выезжать на пленэры.

Алая камнеломка

На пленэрах Писахов открыл в себе страсть к дальним поездкам. И следующий зал музея так и называется – «Путешествия».

Во время первой творческой поездки, в Великий Новгород, Писахов познакомился с историком-краеведоми инициатором создания Новгородского общества любителей древности Василием Степановичем Передольским. Тот дал юноше список из сорока вопросов, которые должны были помочь в его поисках настоящей Руси. Отвечая на них, Писахов внезапно осознал, что Великая Русь, которую он так напряженно искал, сохранилась там, где он ее так долго не замечал, – на его родном Русском Севере. Но Архангельск – его родина, а молодому человеку хочется неизведанного. И в 1905 году он впервые предпринимает попытку выбраться в Арктику. Писахов договаривается с рыбопромышленниками, и те довозят его до архипелага Новая Земля в Северном Ледовитом океане.

Арктика становится для Писахова местом силы. Он побывает там много раз. Сохранились путевые талоны, направления, командировочные удостоверения аж на 16 поездок! А сколько раз он ездил туда «по дружбе», трудно сосчитать: в 1905–1945 годах Писахов бывает на Новой Земле практически ежегодно. Арктика становится для него творческой лабораторией. Он умеет передать краски штормового моря у скал Новой Земли, яркий солнечный свет, прорвавшийся сквозь северные тучи, оттенки прибрежных валунов. Подстраиваясь под законы северной природы, он начинает мыслить художественными циклами, разрабатывая ряд тем многие годы. Один из его удивительных циклов – красные цветы камнеломки, распускающиеся на серых скалах архипелага Новая Земля.

Первый этюд с камнеломками Писахов сделал все в том же, 1905 году. Алые цветы на голых камнях становятся ярким образом жизни, побеждающей смерть. Символ жизни и символ жертвы уживаются для него в этом цепком растении.

На Новой Земле Писахов живет в соседстве с самоедами (ненцами). Местные жители, тоже ставшие героями его рисунков, относились к художнику доброжелательно. Они уважают его за то, что он не «винопродавец» – не привозит с собой водки и сам не пьет, – и проводят по самым труднодоступным маршрутам.

В начале века Арктика была почти так же недоступна, как космос. Добраться туда можно было только по воде, через льды. Большинству она казалась таинственным, фантастическим миром. Но для Писахова это место олицетворяло совершенство мироздания, где он мог соприкоснуться с вечностью. Чувство, которое он искал и не нашел у подножия египетских пирамид…

«Хотел посмотреть на Восток»

«Летом был на Новой Земле. На зиму решил ехать за границу. Западная Европа не влекла. Хотел посмотреть Восток – яркий, красочный», – напишет Писахов в своем дневнике. В 1905 году Степан Григорьевич паломником отбывает из Одессы в Стамбул. С этого момента и вплоть до Первой мировой войны продолжаются его заграничные поездки. После Стамбула будут Палестина и Ливан. Он хочет прикоснуться к древности. Рисует сфинксов, записывает впечатления: «Шумно, душно, жарко и аляповато-ярко». Через год-полтора он побывал в Италии, Греции, Самарканде. Хотел побывать в Индии и Китае, но «солнце слишком жгло».

Писахов вернулся домой, чтобы признаться, что именно теперь «полнее и глубже почувствовал чистую красоту Севера… На Севере лучи солнца более косые, спектр лучей более многогранен. В летние солнечные ночи солнце не просто светит, солнце поет! В зимнюю пору Север богат серебристыми жемчужными тонами». В Риме местные художники просили его научить их серебристым тонам. Он ответил: «Это дает Север…» В итоге пришел к заключению: ни за что не променяет кривые северные березки и сосенки на все сады юга – «вернулся на Север, будто глаза прополоскались». С этим обостренным взглядом отправляется он писать новые северные циклы.

Одним из них стали «Сосенки», написанные на Кий-острове, расположенном неподалеку от Онежского берега Белого моря. Сюда Степан Григорьевич впервые приехал в 1908 году. В Онежском Крестном монастыре к тому времени проживало всего восемь монахов, тишина и почти полное одиночество позволяли Писахову сосредоточиться на творчестве и наблюдениях за природой. Четыре года подряд Степан Григорьевич приезжал на Кий-остров. Результатом этих пленэров стала серия пейзажей с соснами, сделанных в разное время года, в разную погоду и разное время суток. Писахов тонко передает своими излюбленными серебристыми тонами разнообразную гамму чувств. Он говорил, что этой наблюдательности его учит Север: «Я пишу, и иней садится на мои холсты».

В поисках себя

В Архангельске действовало множество этнографических кружков и объединений, а в 1908 году вице-губернатор города Александр Федорович Шидловский создал Архангельское общество изучения Русского Севера. Писахов сразу же вступил туда и быстро стал членом правления. Он признан коллегами не только как художник и публицист, но и как исследователь Русского Севера.

В 1910 году Степан Григорьевич по приглашению общества занимается оформлением первой городской выставки, «Русский Север». На фотографии, представленной в музее, можно увидеть молодого Писахова. Он стоит среди участников, борода подстрижена в кружок, шелковый бант-галстук – настоящий купеческий сын. Писахов живет в достатке, он исполнил свою мечту и стал художником, на архангельской выставке представлено около двухсот его работ. После Архангельска выставка отправилась в Петербург и добралась до Берлина, до Русской кустарной выставки, организацией которой в том числе занимался Степан Григорьевич. В музее представлены работы, экспонировавшиеся на выставке, на некоторых из них сохранились немецкие таможенные талоны, где-то рукой Писахова на холсте написан перевод названия картины на немецкий.

К интервентам

Первая мировая война застает Писахова в Петербурге. Степана Григорьевича мобилизуют и отправляют разведчиком в княжество Финляндское. «Служба мне понятна, тяготы мне ее посильны», – пишет он своему другу И.И. Ясинскому, редактору и издателю петербургского литературного журнала «Беседа». Через несколько месяцев Писахова переводят в Кронштадт, где он встречает сначала Февральскую, а затем и Октябрьскую революцию. Писахов входит в состав Совета рабочих и солдатских депутатов, занимается оформлением революционных праздников – на фотографии в витрине его можно увидеть среди участников Всемирного дня трудящихся.

В 1917 году уходит из жизни его отец. Степан Григорьевич остается единственным кормильцем в семье и в начале 1918-го возвращается домой.

В Архангельске тем временем уже установилась советская власть. Имущество купцов и промышленников национализируют. Писаховым оставляют одну комнатку в собственном доме. Степан Григорьевич испытывает глубокое разочарование в революции, и, когда в Архангельске при помощи интервентов устанавливается власть белого Временного правительства Северной области, Писахов принимает решение, за которое будет потом расплачиваться всю жизнь: он работает спецкорреспондентом газеты Временного правительства «Возрождение Севера». С войсками интервентов он передвигается по Двинскому фронту и делает цикл рисунков. Сегодня они хранятся в Государственном музее политической истории в Москве. На рисунках – французский солдат, русский ополченец, австралийский пехотинец, британский матрос.

В это же время Писахов решает и научные задачи. Он близко общается с Иустином Михайловичем Сибирцевым – членом-корреспондентом Российской академии наук, который занимается сохранением сокровищ северных монастырей. Вместе они спасают древлехранилища Сийской и Соловецкой обителей. Одновременно Писахов делает большой цикл рисунков «Памятники архитектуры Севера». В 1924 году он запишет: «В Холмогорах жгут иконы старого письма, церковное облачение и старинные книги. Три дня жгут. Знал бы, где все это сохранить лет 50 назад, – говорят, в Индии можно было, – сохранил бы».

В 1928-м решают снести Троицкий кафедральный собор Архангельска. Писахов собирает подписи против сноса, его арестовывают в 1929 году. Он сидит 16 суток в одиночной камере, затем, благодаря заступничеству родственников, выходит на свободу. Об этом эпизоде своей жизни он скупо скажет: «И лица новые увидал, и чувства новые изведал». Степану Григорьевичу повезло, беда миновала его.

Его спасает Арктика. Еще до революции Писахов зарекомендовал себя как исследователь и знаток Русского Севера. Поэтому когда советская власть начинает организовывать арктические экспедиции – папанинцев, челюскинцев, устанавливать в Арктике радиостанции и метеостанции, – Писахов оказывается нужен и как известная в Архангельске личность, и как художник-рисовальщик, и как исследователь-этнограф. СССР надо продемонстрировать, что Арктика становится советской. Появляются новые становища, памятники, зверосовхозы, электростанции, радиостанции. Все это надо фиксировать. И Писахов пишет картины: завод «Красная кузница», памятник жертвам интервенции у села Йоканьга, арктические метеостанции. Вот рисунки: ненецкие женщины с детьми ждут приема к врачу, а тут – ненецкие пионеры, читающие газету «Безбожник». Как заметит Писахов в своей статье, «Арктика обжита – и перестала быть далекой».

Шаг к слову

В 1928 году друг Писахова капитан ледокола Владимир Иванович Воронин приглашает Степана Григорьевича участвовать в экспедиции на Землю Франца Иосифа. Она получила задания от Государственного географического общества и этнографического отдела Русского музея. Исследователи ищут места зимовок лопарей, изучают тюленей, занимаются геологической разведкой. Обо всем этом Степан Григорьевич, работающий теперь еще и как этнограф, потом напишет в очерке «На Землю Франца Иосифа», опубликованном в сборнике «Североведение».

По возвращении Писахов едет в Москву, где устраивает свою персональную выставку – в музейной витрине лежит запись из книги отзывов: «Ваша выставка была для меня приглашением на Север. Спасибо доброму архангельскому колдуну! Прирученный С(амуил) Маршак». В один из приездов в столицу Писахов, благодаря своей лучшей подруге, директору Института детского чтения, фольклористу и детскому писателю Анне Константиновне Покровской, знакомится с кругом московских литераторов и иллюстраторов – Голициным, Фаворским, Ефимовыми. Вероятно, именно эта писательская братия, слушая рассказы Писахова, подтолкнула его к идее публиковать их.

Талант Степана Григорьевича был изустным, он сначала рассказывал и только потом записывал свои сказки. При этом одна и та же сказка могла иметь несколько вариантов. Например, у рассказа «Зеленая баня» их 14. Основой сказок Писахова стали этнографические очерки, которые он делал в 1920-е годы. В них отразилось его глубокое знание северной культуры, из которого рождались яркие сказочные образы.

Первые сказки Писахова выходят в 1935 году в журнале «30 дней», где печатались Маяковский, Горький, Пастернак. А в 1938-м опубликован его первый сборник. Шестьдесят лет своей жизни Степан Григорьевич прожил как исследователь и художник и только последние двадцать как писатель, чему он сам до конца так и не смог поверить: «Это сказка, что печатаются мои сказки», – пишет он.

Знакомство с Сеней Малиной

Записывать свои сказки Писахов начал в 1928 году. Тогда же произошла одна из важнейших встреч в его жизни. Капитан Воронин познакомил Степана Григорьевича с жителем большого поморского села Уйма Семеном Кривоноговым – прототипом легендарного героя писаховских сказок. Так появился Сеня Малина.

В Уйме стояли на зимовке суда Архангельско-Мурманского пароходства, и капитан Воронин бывал там не раз. Писахов послушался друга, добрался до Уймы, застал Кривоногова дома и два часа беседовал с ним. В воспоминаниях Степана Григорьевича говорится, что он видел Кривоногова единственный раз. Но и этого Писахову хватило, чтобы он решил сделать нового знакомца главным рассказчиком своих сказок.

Сюжеты сказок тесно связаны с этнографическими исследованиями Писахова. Сначала появляется очерк «В большом наряде», в котором Степан Григорьевич описывает свою поездку в село Сура на реке Пинега, где в 1923 году он собирал образцы народного творчества для Северного отдела Всесоюзной сельскохозяйственной выставки в Москве. В Суре Писахов попадает на сельский праздник и наблюдает, как на место гулянья «сходились девицы в больших нарядах: цветные шелковые сарафаны, <…> старинные шелковые шали перекинуты на руку, в руках беленькие платочки. Белые пышные рукава перевязаны лентами. Белизна рукавов подчеркивает переливчатую яркость золота и старинного шелка.… Гляжу, как не глядеть! Перед глазами – живое прошлое – XVII век!» А потом появляется сказка «Там девки в небе пляшут», в которую включено полное описание народного костюма.

Свет побеждает тьму

У Писахова был еще дар педагога. С 1921 года он работал учителем в школе, в 1938-м ушел на пенсию, а в 1942-м вернулся – в городе не хватало учителей. Степан Григорьевич вел уроки в нескольких школах Архангельска, где преподавал изобразительное искусство.

Некоторые архангельские живописцы занимались у Писахова в студиях ТЮЗа и ИЗОРАМ (Изостудия рабочей молодежи). Пять из них стали профессиональными художниками. Благодаря Степану Григорьевичу удивительная судьба сложилась у художника Олега Бороздина. Идет Великая Отечественная война, а в СССР проводят олимпиаду для талантливых детей. Взрослые считают, что, несмотря на войну, детям надо учиться и показывать свои достижения. Олимпиада проходила по всем школьным предметам, и Степан Григорьевич был одним из ее руководителей по направлению «изобразительное искусство». И вот в Архангельск из города Няндома приезжает талантливый мальчик Олег Бороздин. Писахов, видя его дар, приходит в интернат, где поселили ребят, чтобы пожать ему руку и пригласить к себе в мастерскую. А потом убеждает 14-летнего паренька: «Олег, ты должен стать художником». Мальчик хорошо рисовал портреты односельчан, но никогда не думал становиться художником. В итоге все получилось, как и предвидел Степан Григорьевич: Олег Бороздин стал заслуженным художником России и на открытии своих выставок всегда благодарил Степана Григорьевича.

Впервые профессиональную оценку своих работ он получил в 1944 году в Архангельске на Олимпиаде юных дарований Севера. Они были взяты на выставку самодеятельных художников и отмечены премией. Писатель и живописец Степан Писахов посоветовал ему учиться живописи.

Несладкое житье

После войны Писахов продолжает писать, но, как и многих фольклористов того времени, его не издают вплоть до 1960-х годов. Он живет очень скромно, если не сказать бедно.

От Писахова ждали новых сказок, видели в нем сказочника, ценили его умение рассказывать истории. И он стал подыгрывать своей публике, говорить «бормотной» речью, на каждом углу рассказывать сказки, вести себя как Сеня Малина. И постепенно окончательно сросся со своим героем…

Степан Григорьевич так и не создал своей семьи. На старости лет за ним ухаживала его сестра Серафима. Но у нее, сотрудницы городской библиотеки, не всегда хватало времени помогать брату. Архангелогородцы, видя непростую жизнь Писахова, взяли над ним негласное шефство. То из воинской части придут на экскурсию солдаты, а заодно дров нарубят. То учительница, с которой он работал в школе, приведет к нему внука: «Поучите его, Степан Григорьевич, рисовать». И пока идет урок, приберется в квартире. Писахов жил очень тяжело, персональную писательскую пенсию ему начислили только в последние четыре месяца жизни, когда он уже тяжело болел. А до этого он получал минимальную пенсию.

Выходец из купеческой среды, он болезненно воспринимал свою нищету. При этом сам был очень скромным человеком. Когда племянники как-то спросили, что ему подарить, он попросил только карты, чтобы раскладывать любимый пасьянс. В музее, в импровизированном кабинете Писахова, можно увидеть эту колоду. Здесь же – медаль «Труженику тыла», которую Степану Григорьевичу вручили в 1946 году. В углу кабинета – гипсовая голова Вольтера – такая же «позировала» ему в академии Штиглица. На столе – роман Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» из личной библиотеки писателя. Возможно, чувствуя свое сходство с этим литературным героем, Степан Григорьевич говорил, что ему всегда обидно, когда Дон Кихота «берут в насмешку».

«Без него город осиротел…»

К концу жизни Писахов стал настоящей достопримечательностью Архангельска. «Сначала осматривают Архангельск, потом – меня», – иронизировал он. К нему шли за советом, его хотели увидеть, послушать. По воспоминаниям, Писахов мог водить по городу экскурсии три дня без перерыва и с удовольствием делал это для тех, кто искренне интересовался Севером. Он шел в булочную на пять минут, а возвращался домой через три часа, потому что каждый хотел с ним поздороваться, поговорить, а то и попросить рассказать новую сказку.

Когда в 1960 году Степана Григорьевича не стало, многие говорили, что город осиротел. Место Писахова так и осталось незанятым. До сих пор посетители музея, приходя сюда на экскурсию, рассказывают свои детские впечатления: ребенком сел в трамвай, а мама шепчет, кивая на старика напротив: «А это – сказочник Писахов. Запоминай, с кем в одном трамвае едешь». Или как прохожие на улице оборачивались, увидев Степана Григорьевича: «Сказочник Писахов идет!»

…В нашем подробном разговоре о Писахове мы не ответили, пожалуй, на главный вопрос: почему своим героем он сделал именно Сеню Малину? Само прозвище Сени еще при его жизни обросло небылицами. Одни считали, что Малиной его назвали потому, что щеки у него были красные. Другие – потому, что в семье у него «рождались одни девки» и он жил «как в малиннике». А некоторые думали, что фамилия у него такая итальянская. Одно известно точно: Семен Кривоногов был весельчаком и балагуром, хорошим сказителем и желанным гостем в любой компании. При этом его, плотника и краснодеревщика, ценили за умелые руки – половине деревни он мебель сделал. Был Семен человеком щедрым не только на рассказы, но и на добрые дела. Например, за один рубль в год сдавал первый этаж своего двухэтажного дома под школу, хотел, чтобы дети в селе учились. Так что Сеню Малину уважали.

Семен Кривоногов ушел из жизни в 1931 году, но на его памятнике вместо даты смерти до сих пор стоит знак вопроса, будто односельчане все еще сомневаются, не улетел ли он куда-нибудь на облаке, как в сказках Писахова.

Сам же Степан Григорьевич, объясняя свой выбор героя, напишет: сказками о Сене Малине он хотел создать словесный памятник безвестным сказителям Русского Севера. История сохранила имена Кривоногова, Крюковой, Кривополеновой, но других сказителей люди не знают. А ведь раньше в каждой архангельской деревне был такой талантливый рассказчик, свой Сеня Малина…