Это странное место – «Камчатка»

Мы живем в интересной стране. И всегда в интересные времена. Поэтому и музеи у нас соответствующие. Даже кочегарка может стать музеем. Причем на удивление разноплановым: и центром рок-музыки, и памятником статье УК РСФСР за тунеядство, и просто местом отдыха молодежи. Так случилось с питерской котельной, расположенной в одном из невзрачных дворов на улице Блохина. В народе она больше известна как клуб «Камчатка».

Все началось летом 1986 года. Тогда в котельную устроился работать заведующий фонотекой Ленинградского рок-клуба Сергей Фирсов. Почему? Зачем? Дело известное: клуб – это общественная организация, зарплат там не платили. И стаж не шел. А не работать тогда в СССР было нельзя. Вот люди из неформальной творческой тусовки и устраивались кто куда. А котельная – это удобно: работа сутки через трое, и не так чтобы очень тяжелая, и над душой никто не стоит. Место тоже хорошее – до рок-клуба двадцать минут. Соседство тоже интересное – женское общежитие. Впрочем, последнее к делу не относится. А что относится, так это сложившийся тогда в котельной кадровый кризис. Начальство жаловалось, что оно устало работать с пьяницами, что никто толком не задерживается. Фирсов предложил привести своих людей. И первым он привел Виктора Цоя.

Тонкая нить гармонии

«Кино» уже гремело. Уже вышло пять альбомов. Уже была написана знаменитая «Перемен!». Популярность группы докатилась до Урала, Сибири и Украины. На Украине, кстати, Цою впервые предложили попробовать себя в роли актера. Речь шла о съемках в документальной короткометражке Сергея Лысенко, выпускника Киевского института театрального искусства им. Карпенко-Карого. Фильм, смонтированный из четырех клипов, правда, так и не вышел: его забраковали «за пропаганду идей, чуждых советской молодежи». И этот эпизод, в общем, ярче всего отразил противоречие между реальным и формальным, между успехом в творчестве и социально-бытовой неустроенностью. Группа гремела, а ее основателю необходимо было доказывать свою пользу для общества. Да и 95 рублей в месяц были не лишними.

Так Цой и оказался в сентябре 1986 года в котельной на Блохина. Пришел, молча окинул взглядом голые стены, дерматиновый диван у батареи под крохотным оконцем, умывальник – все черное от сажи. Уточнил, можно ли будет меняться сменами, если возникнет такая необходимость. Работа кочегаром была лучше работы в бане, где музыкант трудился раньше. Там приходилось работать каждый вечер. А вечера – это репетиции и концерты. Котельная в этом смысле – подарок небес.

Поначалу, впрочем, было непросто. Новоприбывшим в обязательном порядке нужно было пройти курсы кочегаров. Учеба требовалась для галочки, полезной информации было немного, но присутствие отмечали, как на заводе, прогуливать было нельзя. А у «Кино» концерты в Таллине. Цой химичил с больничными, крутился, но все равно чуть не остался без удостоверения – Фирсов как-то решил вопрос. Зато потом, уже непосредственно на сменах, стало гораздо легче. Да и вообще котельная стала своеобразным убежищем. Неслучайно музыканты назвали ее любовно «Камчаткой» – местом, которое воспел Цой, никогда в нем не бывав.

О-o, это сладкое слово «Камчатка».

Я нашел здесь руду, я нашел здесь любовь.

Позже лидер «Кино» объяснял: «Что означает для меня слово «Камчатка»? Ничего конкретного, я там никогда не был, оно лишь подчеркивает некую абсурдность текста, его фантастичность. «Камчатка» и «Алюминиевые огурцы» – это чистая фонетика и, может быть, какие-то ключевые моменты, не связанные между собой и имеющие задачу вызвать ассоциативные связи. Можно в какой-то мере сравнить этот подход с театром абсурда Ионеско. Только у нас не мрачное разрешение действительности, а более веселое».

Вот одним из разрешений действительности – абсурдным, нелепым, но все же жизнеутверждающим – и стала котельная для Виктора Цоя. Здесь он писал песни – в этом подвале почти полностью родилась «Группа крови». Здесь он снимался в кино. В короткометражке Рашида Нугманова «Йя-Хха», в фильме Алексея Учителя «Рок».Здесь Цой и выступил в совсем несвойственной ему манере: он сочинил странный то ли фантастический, то ли философский рассказ «Романс». «У меня есть дело, – размышляет его герой. – И есть люди, которые помогают мне, хотят они того или нет, и люди, которые мешают мне, хотят они того или нет. И я благодарен им и, в принципе, делаю это дело для них, но ведь мне это тоже приносит удовлетворение и удовольствие. Означает ли это наличие какой-то гармонии между мной и миром? Видимо, да, но нитка этой гармонии все-таки очень тонкая».

Вероятно, так размышлял и сам Цой. По крайней мере, почти то же самое, хоть и совершенно другими словами, он пересказывает Алексею Учителю в его фильме: «Я стараюсь все время быть в ладу с самим собой. Во всяком случае, я не представляю себе, чтобы меня чему-то можно было научить. Я предпочитаю узнавать все сам – учиться на основе собственных наблюдений и никому не верить на слово <…> Я просто чувствую себя свободным. В конечном счете свободным». Говорит Цой и о музыке: «Это не хобби ни в коем случае, это образ жизни». Не обесценивает при этом он и работу в кочегарке: «Кидаешь уголь в топку, а людям наверху от этого тепло».

О том, что работа кочегаром не была Цою особенно в тягость, вспоминала, к слову, и американская певица и писательница, популяризатор советского рока Джоанна Стингрей. Однажды она посетила «Камчатку». Впечатления были сильные: в тесном грязном помещении ее охватило чувство клаустрофобии и тоски. И тем невозможнее выглядел в этих условиях известный музыкант. «Я была потрясена не только тем, что он делает, но еще больше тем, с каким видимым удовольствием он это делает, – вспоминала американка. – Это казалось невероятно трудно – загребать лопатой огромную кучу угля, а потом забрасывать его в пышущую огнем топку. Но он все это проделывал с неизменной улыбкой на лице. Одет он был в свою обычную одежду, только на руках были огромные толстые рукавицы, которыми он держал большую крепкую лопату. Когда он дал и мне попробовать, я с трудом смогла удержать в руках саму лопату, не говоря уже о том, чтобы нагрузить ее кучей угля».

Вот уж действительно – описание какой-то странной гармонии. Но нитка этой гармонии и в самом деле была тонкая-тонкая. И могло ли быть иначе в той почти фантастической действительности? Гитарист «Кино» Алексей Рыбин уточнял: «Никто из работающих в восьмидесятые годы в «Камчатке» – из тех, чьи имена сейчас известны всем, так или иначе интересующимся современным искусством, – не работал там из любви к работе кочегара. Уют, о котором столько говорено, был, да, но уют этот заключался в том особенном микроклимате, который создавали люди, сидящие в «Камчатке», играющие на гитарах, поющие, пьющие, пишущие и рисующие в «Бортовом журнале», свободные люди в несвободной стране. Нет этих людей – остаются грязные стены, уголь и железные котлы».

Как только стало можно, Цой ушел из «Камчатки». Это случилось в январе 1988 года – «Кино» находилось на пике своей славы.

«Я не кочегар, я просто сумасшедший поэт»

Вслед за Цоем в ноябре 1986 года в котельную пришел Александр Башлачев. Ну, как пришел. Зачислился. Оформился «на подвесе». То есть фиктивно. Башлачева записали без обучения зольщиком. И ему эта должность так понравилась, что он называл себя Золушкой. Однако работали за музыканта всегда другие люди, и деньги получали, конечно, тоже они. Для Башлачева это был только способ не попасть под статью о тунеядстве.

Впрочем, однажды автор «Времени колокольчиков» внезапно почувствовал странный порыв: «Хочу быть нормальным кочегаром, поработать…» Был ноябрь, и Фирсов подумал: почему бы и нет, морозы еще не наступили – справится человек. Но стоило музыканту заступить на свою смену, тут-то холода и ударили. Хорошо, что все, в общем, всё понимали про совершенно не приспособленного к жизни Башлачева. Сначала проведать его пришел Фирсов, потом другие сменщики. Чумазый, выбившийся из сил музыкант признался, что они с этой работой явно не подходят друг другу, что он не кочегар, а просто сумасшедший поэт. После этого Башлачев навсегда ушел в негласный творческий отпуск.

Простая физическая работа была не для Башлачева, это правда. Но и музыкой он жить не мог: денег она не приносила. Он почти ничего не зарабатывал: концертов в привычном смысле у него не было, он выступал только на фестивалях или квартирниках. А там никогда не было фиксированных гонораров – что Бог пошлет, то и хорошо. Петь Башлачев приходил и в «Камчатку» – еще в бытность котельной она стала превращаться в своеобразный клуб для своих. Пел не только свои песни, но и «Кино», «Аквариума». Шутил, смеялся. Однажды во время свадьбы «начальника «Камчатки» Анатолия Соколкова, которую там же в котельной и справляли, СашБаш завис на Блохина дня на три. Сначала гулял вместе со всеми, потом его уволокли к себе девицы из общежития: там передавали из комнаты в комнату – всем он играл, всех развлекал. Было весело. А потом…

Не то чтобы ничего не предвещало. Фирсов вспоминал: были какие-то отрывочные фразы, из которых до конца что-то трудно было понять, была депрессия за показным весельем: «Он писал песни, пел их, и – все! Никакого дальнейшего выхода у него не было. Он не выступал в больших залах, за исключением пары раз, его стихи не печатали. Как у Высоцкого в свое время. Но при этом его все любили, все им восхищались. А это его как бы отталкивало. Например, на «Таганском концерте» начинают ему хлопать, а он говорит: «Не надо, не надо!.. Зачем, вы мне хлопаете?» А потом так тихо-тихо, в конце, говорит мрачно: «Но – надо привыкать!» Он это по-другому воспринимал: свою славу, всеобщее восхищение. Говорил, что не хочет заниматься шоу-бизнесом, это не его абсолютно, не хочет разбираться с деньгами, со всей этой ерундой». 17 февраля 1988 года Башлачев выпал из окна своей съемной квартиры. Из «Камчатки» его уволили задним числом – 16 февраля.

«Время «Камчатки»

Всего в «Камчатке» работали 19 человек, так или иначе связанных с музыкой. Фирсов привел Цоя. Цой – Олега Котельникова – художника-оформителя «Кино». Потом пришли Святослав Задерий – основатель «Алисы», Дмитрий Винниченко, игравший в группе «Токио». Позже ряды кочегаров пополнились Константином Белявским и Виктором Бондариком из «АукцЫона». Потом присоединился Евгений Титов, игравший тогда на басу в «Народном Ополчении» и «АУ». «Мы приводили своих друзей, которым нужна была работа и побольше свободного времени, – писал Сергей Фирсов. – Котельная для этого подходила идеально. Да и на самой работе было много времени для самосовершенствования, можно было читать, слушать музыку, играть на гитарах, писать стихи и вообще делать что угодно».

Впрочем, делать что угодно можно было только после выполнения прямых обязанностей кочегара: «Раз в два-три часа надо было выйти к котлам и закинуть в них лопат десять угля. Ну и еще, конечно, накидать угля с улицы себе на смену, а если он замерзший, то разбить сначала его ломиком. И в конце смены вычистить котлы от шлака, и шлак вынести на улицу, вымыть шлангом всю котельную, помыться самому и тогда уже ждать смену». А еще нужно было вести вахтенный журнал, записывать в него каждый час температуру за бортом, температуру на котлах и «обратку» – то есть температуру возвращающейся воды. «Но как-то получилось, – вспоминал позже Фирсов, – мы с первого дня писали в эти журналы все что угодно, только не то, что требовалось. Все, что в голову взбредет: стихи, поэмы, рисунки и записки друг другу. Так эти журналы стали документом эпохи». За четырнадцать лет работы котельной таких журналов набралось штук сорок. В оконной нише и сейчас лежит очередной журнал. Сегодня записи в нем могут оставлять посетители – поклонники творчества Башлачева и Цоя. Цой, к слову, за два года работы в котельной написал в одном из журналов только четыре строчки:

Я лежу на диване,

гости отправились вон,

остановка мотора

вряд ли нарушит мой сон.

Уже после ухода Цоя в «Камчатку» пришел музыкант Андрей Машнин. Он вообще проработал в котельной семь лет – с 1988 по 1995 год. И он увековечил историю «Камчатки» в отдельной книге. Да и многие документы того времени он сохранил, причем из того периода, когда еще не работал. В 1991 году к Машнину, уже начальнику котельной, пришла делегация из треста с двумя большими мешками бумаг. Сказали, что трехлетний срок хранения вышел и все нужно сжечь. Поручили это ответственное дело ему. А музыкант решил сначала посмотреть, что там. Большей частью ничего интересного не обнаружилось, но заявления на отпуска, на депоненты, о приеме на работу и увольнение, табели отработанных дней, где упоминались питерские музыканты, «начальник «Камчатки» отложил в сторону. Бумажки разбередили душу. Машнин стал расспрашивать Фирсова и тех немногих, кто работал в 1986–1987 годах. Тогда, пожалуй, и стала складываться книга «Время «Камчатки».

«Толик (Соколков) и Фирсов работали профессионально, без лишних движений, – вспоминает Машнин в своей работе. – Цой и Котельников – пунктуально и аккуратно. Задерий же был откровенный шалопай, не усваивал простейшие советы, не особо их и слушал. В итоге Слава устроил компании большую подставу: в сильные январские морозы свалил вечерком по своим делам и где-то завис. Небрежно накиданные котлы погасли, и в общаге перемерзла одна из труб отопления. Это был очень серьезный залет. Можно было что угодно там вытворять, но главное – не заморозить систему. Славу мгновенно выгнали по 33-й статье, а Толику пришлось объясняться за то, что нарушил «конвенцию» о собственной ответственности и невмешательстве начальства в процессы. Кое-как историю замяли, поскольку до этого случая качество работы котельной в целом было несравненно лучше, чем все предыдущие годы, и Фирсов в феврале прислал на просмотр Толику более серьезного работника – Диму Винниченко, которому тоже надоело быть проводником на Октябрьской железной дороге. Дима выглядел как Роберт Смит, только еще и красавец».

Такой необычный состав работников не мог не сказаться и на внутреннем облике самой котельной. Каждый старался по-своему создать в кочегарке уют. Обклеили стены вырезками из советских и заграничных журналов, смешными рисунками. Обустроили «бутербродную», которую впору было назвать гостевой спальней, потому что там ночевали зазевавшиеся друзья, опоздавшие попасть домой до развода мостов, приезжие из других городов. А приезжали многие. После смерти сначала Башлачева, а потом и Цоя «Камчатка» стала местом паломничества фанатов. Благо здесь можно было не только посмотреть на стены, здесь проходили и небольшие концерты типа квартирников.

Паломничество, впрочем, явление в жизни «Камчатки» неоднозначное. Люди ведь разные. Одни приходят прикоснуться к истории, почтить память любимых музыкантов, поразмышлять о жизни и смерти, а другие – жертвы моды или сумасшедшие. «Первые были нормальные, – писал Машнин. – Потом процент стал смещаться в пользу идиотов, истеричек, любителей моды и сувениров. Назывались они у нас некрофилами. В итоге внутрь я уже редко кого-то пускал. Заходит девица, например. Посмотреть. Вроде тихая. Хорошо. Доходит до дверей – и тут бросается к стенке и начинает биться об нее лбом со всей силы. И орет мне: «Отдай Витю!!!» <…> Ну, и воровство. Просто как саранча. Все, что под руку попадется. Угля растащили пару тонн точно. Это ладно, нам его тогда привозили в достатке. Но ведь и инвентарь потащили. То лопату, то кочергу, дошло до того, что заслонку с котла оторвали. Из комнаты перли все подряд – любые бумажки, гвозди, спички, все, что просто являлось предметом с «Камчатки». У нас весь шкафчик был забит барахлом типа старых ключей, замков, ниток, гаек. Все растащили. Я потом уже стал с помойки приносить всякий хлам, просто чтобы людям приятное сделать. «Сапоги Цоя» кому-то подарил, по одному, правда, 39-го размера. Но все были рады».

Клуб-музей

В качестве котельной «Камчатка» просуществовала до начала 2000 года. Все это время там всегда находил приют кто-нибудь из музыкальной тусовки. И это, пожалуй, самое удивительное. Ведь не было уже никакой статьи о тунеядстве, да и 90-е способствовали творческому самовыражению в самых замысловатых формах. А вот поди ж ты. Всегда находился кто-то не поладивший до конца с реальностью, кто-то нуждавшийся в своей внутренней Камчатке.

В начале нулевых дом подключили к центральному отоплению. Котельная стала не нужна. Бывшие кочегары стали думать, что делать дальше, обидно было просто взять и бросить место. После долгих хождений по разным инстанциям Сергею Фирсову удалось в 2003 году открыть «Камчатку» как клуб. В 2006-м над «Камчаткой» нависла еще одна угроза. Новый собственник дома, к которому примыкала бывшая котельная, хотел снести клуб и построить здесь гостиницу. Однако неравнодушная общественность отстояла «Камчатку». В 2013 году вновь заговорили о возможном сносе здания из-за его аварийного состояния. В дело вмешался вице-губернатор Петербурга Владимир Лавленцев.

Сегодня «Камчатка» все еще не имеет официального статуса музея. Впрочем, место и правда мало на него похоже. Скорее, это неформальное сообщество любителей рок-музыки. По вечерам здесь проходят небольшие концерты. Разные коллективы исполняют песни «Кино», Башлачева, «Гражданской обороны», Янки Дягилевой, хиты групп Ленинградского рок-клуба. Днем клуб свободно могут посетить все желающие. Это все то же помещение с закопченным потолком, мрачными трубами под ним, массивными железными дверями. Той самой печи уже нет за ненадобностью, но есть ее бутафорское подобие – на ее заслонке висит гитара, выполненная в виде лопаты. Вообще-то была идея сделать главным экспонатом гитару, на которой когда-то играли все кочегары «Камчатки», но однажды она исчезла после концерта, посвященного памяти Башлачева, устроенного в рок-клубе на Рубинштейна. Позже «Камчатке» подарила гитару Виктора Цоя его вдова Марьяна. Сегодня ее можно увидеть под стеклом в нише одной из стен.

Другие интересные экспонаты клуба: печатная машинка Цоя, записные книжки Башлачева, термос, с которым кочегары котельной ходили за пивом, номерной знак с дома №13 по улице Рубинштейна – для проведения параллели «Камчатки» с Ленинградским рок-клубом, – фотографии, табели и графики смен кочегаров, вырезки из старых журналов и газет, плакаты. Экспозиция на стенах постоянно пополняется: появляются новые смешные записи, автографы, рисунки. Столы в клубе – и те своеобразная летопись. Они, как последние парты в школе, испещрены разными надписями: тут, вероятно, можно обнаружить и признания в любви к погибшим кумирам, и философские сентенции. Впрочем, почти все нечитаемо, поверх одних ложатся другие, а потом следующие. Тут же работает бар и небольшой магазинчик. Можно приобрести пластинки, кассеты, открытки, футболки.

Интересен и двор «Камчатки». У входа на стене установлен барельеф – портрет Виктора Цоя с гитарой, на стене напротив тоже изображение музыканта, но уже в виде граффити. Да и сама атмосфера здесь абсолютна питерская – двор небольшой, голый, замкнутый, над ним низкое пасмурное небо. В таких дворах хорошо бывает задуматься. Как водится, о тщете всего сущего и вообще странности бытия. Разве неудивительно, что музыканты, поэты, художники, даже нашедшие своего слушателя и зрителя, вынуждены отвлекаться на работу простую, тяжелую и совсем не творческую. Разве не удивительно, что, в сущности, ничего и не меняется. Ведь и сегодня наверняка есть такие: днем крутят педали на велосипеде, развозя обывателю пиццу и роллы, вечерами играют в клубах. Может быть, даже и в этом. Так всегда было. И всегда это было непросто понять.