Арина Абросимова В Театр им. Е. Вахтангова на главную роль ювелира императорского двора Павла Кутейникова в спектакле «Блеск и пепел» по пьесе Сергея Плотова приглашен Виктор Сухоруков. В этом году любимцу российской публики исполняется 75 лет, и сам он воспринимает эту роль как подарок к юбилею. Мы говорим с народным артистом РФ о красоте, совести и жизни…
Фото Александра Бурого
– Виктор Иванович, в спектакле «Блеск и пепел» у вас сложился удивительно гармоничный дуэт с Ириной Петровной Купченко…
– Все было непросто: трудно сходились, изучали друг друга, притирались. И я считаю, что моя встреча с родственной по духу женщиной, уникальной актрисой, звездой – это счастье. В спектакле я играю роль ее мужа. Так что в первую очередь я спросил режиссера Анатолия Шульева: а Ирина Петровна согласна быть моей «женой»? Да, говорит, согласна. Конечно, я приложил все усилия, чтобы мы были одним целым. Мне кажется, нам это удалось. Многие вещи не прописаны в драматургии, но их можно выразить в зависимости от устремлений и замысла. Мы договорились: давай ты будешь плюсом, я – минусом, ты будешь югом, я – севером, мы будем на разных полюсах, но, как говорится, хлебать одной ложкой. И мизансцены рождались даже не из слова или режиссуры, а из наших сговоров: вот бродим-бродим по сцене, вдруг сходимся, потом расходимся, а я ее руку не хочу отпускать. Режиссер подобрал нам с Ириной «сыновей» – на них не нарадоваться! Золотые! Как люди, как актеры, как соратники и партнеры. Я попал в уникальный молодежный коллектив.
– Часто в театре и в фильмах через разные исторические эпохи зрителю предлагают искать параллели с современностью. Подобное есть и в спектакле «Блеск и пепел». Почему нам сложно понять свое время без оглядки на опыт прошлого?
– Если у зрителя возникают ассоциации с другим временем или событиями – это его право. Кто-то пытается перебросить мостки из прошлого в нынешнее время – вводят в постановки космические корабли, автомобили, еще что-то – ведь можно нафантазировать что угодно! Но мне кажется, это скучно. Как Островский и Шекспир написали своих героев – так и надо их принимать. Людей нужно разглядывать. В чем тайна Божьего обретения? Не в мире придуманном, а в самом человеке. Мы только изучаем его, а ему, человеку, никогда не будет хорошо. Он сам – природа, в которой все и заложено.
Знаете, есть такая детская игрушка калейдоскоп. Казалось бы, ничего особенного: картонная трубка, три зеркала и кусочки цветного стекла. Но когда вы глядите в эту трубочку, крутите ее – возникает чудо: узоры никогда не повторяются! Так и наше актерское ремесло… Мое время будет отзываться в материале, который мы репетируем, и никуда нам от этого не деться. Да, я играю роль ювелира из XIX века, но все равно остаюсь собой, со своими проблемами, существую в современном сюжете, работаю как актер не над образом, а над игрой в человека из другого времени.
– Ваш герой говорит об ускользающей красоте, которая умирает вместе с гибнущим в пламени революции миром. Получается, Достоевский слишком идеалистичен и красота не спасет мир?
– Не спасет. Потому что сама красота создается либо Богом, либо человеком и она может быть разрушена, порой даже помимо нашей воли. Достоевский на эту тему просто размышляет и Бога не забывает. Но ни он, ни я, никто истину не скажет – что такое красота? Зачем нам Бог нужен? Чтобы сдерживать себя от разрушительства, сохранить, спастись от заразы, от грязи. Красота мир не спасет, но он – ее отражение. И то, что ты увидишь, то с тобой и останется. Если ты скот, скотом и останешься. Так бывает: не хочешь видеть себя скотом, но вдруг увидел. В конце спектакля герои бьют зеркала, потому что это легче, проще, чем постараться не быть скотиной. А не быть ею – это колоссальный труд совести, душевный труд. Не каждый из нас может его вынести, ведь надо вычистить себя, вымыть, заставить себя стыдиться, отказаться от каких-то вещей, к которым стремишься, к чему привык. Все семь грехов – это и есть внутреннее содержание человека. Только одни люди борются с этим, вытравливают их из себя, а другие – все больше поглощают. Отражению своему можешь сказать: «Я исправлюсь, я еще смогу быть полезным и красивым существом на земле». Либо: «Да пошли вы со своими зеркалами, с вашей красотой, я сам по себе Бог!» И Достоевский, и Толстой, и Куприн, и Бажов со своими сказами – об этом. Да куда ни глянь, всё об этом! Существование и развитие человечества, наши взаимоотношения – куда все идет, с чем мы остаемся? И понятие «время» – ограниченно, у каждого поколения оно свое. У вас свое время, у меня – свое…
– Время разбрасывать камни и время их собирать… Хотелось поговорить с вами о литературе, которая сегодня помогла бы нам собраться, восстановить утраченное…
– Лишь бы люди читали! Попробуйте попросить их читать, внушить, подсказать, может быть, хитро обмануть, только делать это надо осторожно. Если человек не хочет что-то делать, вы его не заставите. Мы сейчас говорим с вами только о чтении, потому что мне не хочется размышлять на тему пропаганды: куда идем, идеи развития общества – это все очень и очень зыбко. А говорить такому божественному, масштабному существу, как наш народ, что ему читать, смотреть, как думать, куда идти, – это опасно и бесполезно. Я человек скромный и примитивный, чтобы рассуждать об этом. Сколько философов, политиков, литераторов бились над этими вопросами, сколько всего изобрели, а, по сути, народ сам живет и сам думает… Другое дело – не указать, а организовать, продемонстрировать людям красоту жизни, силу природы. Ведь программу нам кто-то составляет, нас ведет и нами руководит. И мне немного жаль, что мы чаще всего вспоминаем только Достоевского или Пушкина – гигантов XIX века. Но мы как-то затеряли на полках библиотек тех, кто и в XVII, и XVIII веках оставлял нам важные послания. Нам есть у кого поучиться, давайте вспомним их. А что касается нынешнего времени… Мне трудно сказать, кто сегодня мог бы подхватить знамя XIX века, потому что в наше время литература – уже только «ассоциация».
– Во многих интервью вы называете своим главным режиссером Алексея Балабанова. В кино он начинал с абсурдистских произведений Сэмюэла Беккета и Франца Кафки, и вы играли в обеих этих картинах. Он немного переиначил сюжет «Замка» – сделал вместо замка храм, до которого главный герой – Землемер – никак не может дойти. И в последней картине, «Я тоже хочу», Балабанов замкнул круг: в финале его персонаж сомневается, попадет ли он в храм, и умирает на ступенях паперти…
– Вот этого сомнения, вот таких религиозных историй нам сегодня и не хватает. Даже в фильме «Жмурки» я вдруг обнаружил, что режиссер почти во всех эпизодах объекты выбрал таким образом, что мы видим: в сцене происходит безобразие, а за окном – церковь. Вот Бог – и вот поступки людей. Балабанов соединяет храм, Создателя и человека как такового. Вот в чем дело!
У всех народов мира есть свои боги, ритуалы, обычаи. Зачем придумана религия? Для спасения человека от темноты, от грязи. Сегодняшнее положение дел и событий на планете – это разве гуманно? Но кто лишает человечество гуманности? Сами люди. Главное слово сейчас, во время планетарного катаклизма, – не благополучие, а выживание. Нам надо выживать на нашей планете.
– Хочу еще вспомнить картину Андрея Прошкина «Орлеан» по сценарию Юрия Арабова. Вы там играете совесть – аллегорическую фигуру. Если человек наполнен грехами, то где же в нем место для совести?
– Совесть – это из области души и стыда, из области веры. Она сокрыта и спряталась. Совесть и грехи – это как свет и тень, как огонь и вода – такое противопоставление внутри человека. И совесть у всех присутствует. Почему говорят: «Какой ты бессовестный!» Потому что человек загрузил себя чем-то другим, озабочен, агрессивен, ему не до таких понятий, как совесть. В «Орлеане» мой герой мучается, подсказывает, призывает грешников к решению их проблем, он хотел бы их наказать, но ведь совесть людей не наказывает, у нее нет таких полномочий…
Знаете, четыре года я играю авторский моноспектакль – свою биографию «Счастливые дни». Из него можно многое про меня понять. Это такое исповедальное представление. Например, я там говорю: «Давно я стал замечать, что Бог приходит к нам в обличии людей, а мы этого не понимаем, не догадываемся». Или: «Анализируя свое существование, поведение, результат своих грехов и падений, бед, слабости и желая спастись, вернуться нужным человеком к обществу, я вдруг понял: беда не приходит одна… А может быть, и у счастья есть приятели, родственники, знакомые, близкие?..» Понимаете, бывало, что мне люди помогали, а я их помощь не принимал, игнорировал. Я верующий человек, молитвы знаю, молюсь, но не по времени, не по графику. Я не дочитал Библию. Но знаю, что Он есть. Вся моя жизнь – с Его помощью, я спасен только Им. У меня внутреннее категорическое признание Его существования и присутствия, Его протянутой руки. Но как это передать другим? Когда начнешь об этом рассказывать, то в ответ сразу слышишь: либо ты религиозный пропагандист, либо кликуша, либо сектант. Почему мы не слышим друг друга?
– В фильмах и спектаклях вы играете в основном русских людей. Роли иностранцев в вашем репертуаре практически не встречаются. По-вашему, какой он – русский человек?
– Есть такая игрушка ванька-встанька, неваляшка. Наклоняешь ее, пригибаешь к земле, а она все равно возвращается в вертикальное положение. Ее снова нагибаешь, а она вскакивает! Так и русский человек. Причем нужно понимать, что понятие «русский» изначально многонациональное. Вот в этом и сила, и загадка.
Мы – дети Бога, мы – Его создание и часто будем к этой основе возвращаться. Из века в век русский – это человек не мира, человек не любви или благополучия, а человек испытания. Во все времена нас испытывают испытанием. Извините за тавтологию. Мы все время перешагиваем из одного испытания в другое, нам нет покоя и не будет, как в песне из «Неуловимых мстителей». Мы – дети тревог, дети поиска, дети эксперимента. Вот так мне кажется.
И когда русский человек просит кого-то о чем-то… Ведь просит сначала, предлагает. А ему говорят: «Нет, пошел вон, кто ты такой?» Сколько раз в жизни я наблюдал, когда пристает один человек к другому, а тот отмахивается: «Ну хватит, ну ты что, мне же больно, ну перестань, ну я тебя прошу»… Ну, в конце концов, сколько можно! И настает в итоге момент, когда русский человек начинает накапливать ярость. Мы люди неспокойные, но жаждущие покоя, мира, мечтающие о душевном затишье, а нам не дают его достичь. Презирают, игнорируют, обманывают. И мы это все перевариваем, но какой-то след в человеке и нации это же оставляет… Мы никогда легко не жили.
У меня в спектакле «Блеск и пепел» есть фраза: «Вы как злые, глупые дети: сломаем все, посмотрим, что там внутри, и дальше пойдем ломать». И сегодня таких – взращенных землей моей, которые обиделись на ситуацию, уехали из страны, поливают ее грязью, – много. Но их даже не жалко, потому что ничего своего они создать неспособны. С моей точки зрения, это опасный брак внутри человека, это безумие, а безумных надо изолировать от общества… Что роднит «Блеск и пепел», фильмы Балабанова, «Орлеан» Прошкина? Боль, желание разобраться, кто мы есть, это все – на тему «Господи, да мы же заслуживаем лучшего»!
– В одном из интервью вы называете 1990-е годы перелистыванием страницы. Вы не считаете, что это была катастрофа? Вы ведь снимались в пяти картинах Станислава Сергеевича Говорухина, который именно тогда от отчаяния ушел из художественного кинематографа в публицистику и создал цикл документальных лент «Россия, которую мы потеряли»…
– Говорухин свою позицию проиллюстрировал: время и что с нами происходит. Но не дал зрителям ответов. И мне не дал, хотя мы с ним об этом много рассуждали. Я всегда добрым словом вспоминаю Станислава Сергеевича. Но все-таки хочу заострить внимание на этой фразе: «Россия, которую мы потеряли». А кто эти «мы»? Если руководящая роль в стране была у партии – при чем здесь народ? Я, например, беспартийный. Нет, ребята, на народ все не сваливайте! Может, система потеряла страну? Мы-то эту партию, эту систему только обслуживали. Не народ потерял страну. Страну потеряли конкретные группы людей. Так что, когда Говорухин говорит, что Россию мы потеряли… Я не терял! У меня ее отобрали. И нас таких – миллионы. Но сегодня никто не спрашивает нас об этом.
Подумайте, почему из-за революции 1917 года погибла династия, которая правила триста лет? Она же была символом страны. Именно это и уничтожали – подчистую! Народ это сделал? Нет! Кто-то ведь его организовал, повел, уговорил, обманул. И про перестройку, уже спустя десятилетия, давайте спросим: а что перестроили? Из коммунистов перерядились в капиталистов? Ну, хорошо, ладно. Но как быть вот с таким фактом: выступает президент моей страны Борис Ельцин и говорит: «Господи, благослови Америку! И Россию – тоже». Почему он не сказал: «Господи, благослови Россию! И Америку – тоже»? Это я, простой смертный, могу перепутать слова местами. Но когда президент страны так поступает – это разве не предательство? Это правильная политика для огромного, многонационального русского народа? А потом его отпевали в храме Христа Спасителя…
– Наверное, у многих из нас происходит переосмысление истории нашей страны…
– Сейчас в связи с нынешними обстоятельствами всплывают на поверхность факты о многих советских республиках, не только об Украине. Но я-то учил историю, у меня четверка была по истории! И я не знал, нам не рассказывали о том, что нас, оказывается, нигде не любили, что мы везде были в чем-то виноваты… Странно. Я виноват. И мне говорят: «Не про тебя речь, а про народ, а народ – холоп, плебей». Значит, и я такой! Говорят: «Ой, ладно, прекрати, не передергивай». Что тут передергивать? Убери меня, убери другого, третьего – и нет народа. Значит, мы – народ, и я тоже – народ. Народ и государство – это тоже я. Вот и все. Но я не терял страну в 1991-м. Меня никто не спрашивал, совершая деяния, вынося решения, сговариваясь с кем-то о чем-то за моей спиной, подписывая какие-то документы. Меня никто не спрашивал!
Почему я так остро отношусь к тому, что сегодня идет столько разной документалистики – считай, пропаганды? Да потому что вчера мне рассказывали одно, сегодня – другое, завтра будут внушать третье… Почему в школе мне не говорили правду и про Украину, и про Прибалтику, и про Болгарию? Помните песню «Стоит над горою Алеша…»? А, оказывается, всем мы были не любы. И при этом смотришь документальный цикл «Великая Отечественная» – сердце разорваться готово. Может, все же стоит вам разобраться, за что вы ненавидите Русский мир? Что я плохого вам сделал?
Или вот, к примеру, в Орле памятник Ивану Грозному поставили. Одни кричат не надо, другие говорят надо. Прошло четыреста с лишним лет, о чем вы спорите? Ну сделайте две тропинки для экскурсоводов: одна для тех, кто против, а по другой пусть водят тех, кто за. Но только водить-то людей вы будете не к реальности, а к исторической версионности – это уже легенды, домыслы, предположения. Так откуда такая ненависть? Почему ты за, а ты почему против? Скажут: царь был такой-сякой. А про нас завтра что скажут? По каким критериям завтра будут судить сегодняшний день? Что мы оставляем будущему поколению?
– Запад инициировал гуманитарное насилие, которое у нас вызывает упрямый протест, я имею в виду кампанию по «отмене русской культуры»…
– Мне недавно не дали визу в Германию. В гости хотел поехать к друзьям. Отказали. Мотивировали тем, что я – «пропагандист войны» и «представляю опасность национальным интересам Евросоюза». И вы хотите сказать, что это в Евросоюзе цивилизация, что это – разум? Да это не разум гуляет по планете, а нечто тупое, низменное, злобное, мелкое…
– Начиная с перестройки и до сих пор некоторые добровольно отказываются от нашей культуры: если снимать кино, то как в Голливуде, не реализм, а постмодернизм, шоу-бизнес, бродвейский мюзикл… И человек не осознает, что не только отрекается от своих корней, но теряет самого себя. Нам извне указывают, как надо относиться к своей культуре и к своей стране. Разве мы сами не можем понять, что в нас хорошего?
– И понять можем, и знаем, что в нас хорошее – каждый из нас это знает. Народ – это единый разум, единое понимание природы, жизни… Но ведь есть внешний мир, враги, темнота, подлость, «грабитель», которому не дает покоя эта единая сила, братство, единый мир. А Русский мир – это и есть некое единство.
Мы над пропастью существуем веками – и выживаем. Почему мы трудимся, создаем и – над пропастью зависаем? Потому что над пропастью мы становимся святыми… Мы очень закаленные, нам трудно, нам тяжело, непросто, но мы всегда выживали. И сейчас выживем.
– Виктор Иванович, вы сыграли главную роль в потрясающей гротесковой комедии Юрия Мамина «Бакенбарды», в которой по сюжету почитание Пушкина доводится до абсурда – до культа личности. Как вы думаете, Пушкина в нашей жизни много или мало?
– Много. Знаете, Пушкина не пропагандировать надо, а нужно, чтобы родители дарили ребенку книжку со стихами Александра Сергеевича. И чтобы они своим детям хотя бы по одной страничке в день читали. Ведь читать Пушкина – удовольствие, наслаждение, праздник! Я каждый раз так много в его творчестве для себя выискиваю, так им подпитываюсь! Я счастлив, что живу там, где был, жил, творил Пушкин! И рыдаю от того, что он пошел под пули. Зачем?! Такому человеку было запрещено идти на дуэль!
– Вы же и сами пишете стихи, можете нам что-то почитать?
– Вы не поверите, я наизусть своих стихов не знаю. У меня их немного, может быть, сто двадцать… Но я-то их писал не для печати, а для себя. Вот дождь прошел, в окно смотрю – и у меня появляется стихотворение. Хотя под поэтическим рассказом о природе, конечно, подразумевается метафора человеческой жизни. Родным и знакомым – читаю, могу посвятить стихотворение кому-то. Но чтобы собирать это в цикл или в книгу, продавать ее – у меня нет такого желания. И тщеславие не гложет, мне хватает всего и без поэзии – я ведь на сцену выхожу… Сейчас вот с Сахалина прилетел – аншлаги два дня подряд на моих «Счастливых днях». В Красноярске пять минут аплодировали, на Сахалине – четыре минуты! Вот где честолюбие-то нагуляется, тщеславие нажрется… Это работа, работа, работа, фильмы, спектакли!
– Природа вашего таланта – трагический клоун, высшая категория актерства. Вы очень щедро одарены…
– Я – скоморох! Был случай: роль предложили одному актеру, а он отказался. Тогда ее предложили мне. Я взялся. Выпустили мы спектакль. И я имел успех. Тот самый актер подошел ко мне и, критикуя мою работу, стал подсказывать, учить, как играть эту роль. Я слушал, потакал ему: «Завтра попробую сыграть, как ты советуешь». А в душе остался вопрос: а что же ты не взялся? Ну возьми, сыграй! Однако потом я понял: он учил играть эту роль не меня, а себя… Мне вот предлагают преподавать студентам предмет «Мастерство актера». Я его понимаю, конечно. Но это же – мое мастерство, мое актерство. Зачем же я сухоруковское буду передавать другим? Курс студентов – это 15 индивидуумов. Значит, я должен передать им некие знания, а они у меня, право слово, не организованы…
Я болтун, я скоморох. Я аполитичный, я не общественный деятель, живу в своей стране, занимаюсь своей профессией – не более. Родину свою очень люблю, у меня другой нет. Как-то мне одна женщина сказала: «Мне уже опостылело слово «патриотизм». Ну так ты его не произноси! Мы это слово действительно немного пообтрепали, но само-то оно хорошее, земное, теплое. Что тут говорить…
У меня есть плюсы, о которых я могу сказать. Я жизнь люблю. Я человека люблю. Надо уметь прощать, а мы не умеем. Надо забывать зло, но оно редко забывается. Ну хоть мстить не надо.
Все мы разные. Вот я верю в Бога, а кто-то другой не верит. Пусть так. Но есть один глагол, который нас должен объединять и роднить: «не отрицай». Ты имеешь свое мнение, и я имею свое мнение. Я могу с тобой не соглашаться, но и отрицать твоего мнения не буду. И ты в ответ – не соглашайся со мной, но и не отказывай мне в праве на мое мнение. Если мы будем так существовать, может быть, это и есть свобода?
