Арина Абросимова Какое место в искусстве и массовой культуре занимают славянская мифология и фольклор? Как современность «переваривает» сказки? Кто такие на самом деле Царевна Лебедь и Баба-яга? Об этом и многом другом журнал «Русский мир.ru» беседует с кандидатом исторических наук, автором книги «Фантастическая Русь» Федором Панфиловым.
– Ваш авторский интернет-проект называется «Panfilov FM/Масскульт глазами историка». Получается, вы анализируете происходящее в культуре с двух точек зрения: историка и филолога? Что для вас важнее – историческая достоверность или литературная эволюция?
– В названии проекта я решил шутливо обыграть сходство инициалов моего имени и отчества – Федор Михайлович – с диапазоном радиовещания FM. Но к радио он не имеет отношения, проект существует на интернет-платформах в формате сообществ и каналов. Подчеркну: я – историк, выпускник истфака МГУ. На лавры филолога никогда не претендовал. Хотя в прошлом даже делал поэтические переводы со старофранцузского – для диплома и диссертации.
Что касается исторической достоверности, то она в художественном произведении всегда условна. Пожалуй, даже недостижима. Скорее, стоит говорить о степени отклонения от имеющихся у нас сведений о прошлом. Об успешности стилизации. О влиянии стереотипов, личных убеждений и творческого метода автора. Изучать все это полезно и очень увлекательно, поскольку помогает понять, как люди осмысляют прошлое и как его используют.
– Хронологически самые ранние сведения о русских сказках относятся к XII веку, на Руси их называли «баснями» или «байками», а сказителей – «бахарями». Почему в своей книге вы начинаете отсчет с XVIII века?
– Книга исследует присутствие славянской мифологии и фольклора в искусстве и массовой культуре. Да, масскульт, или популярную культуру, часто называют феноменом XX века. Но я считаю, что зарождается она гораздо раньше – как раз с XVIII столетия по России уже массово гуляют лубки (см.: «Русский мир.ru», статья «Лубочная история»), выходят популярные сборники сказок и народных песен. И это явление охватывает внушительную часть общества, а не только элиту. К тому же тогда в Российской империи впервые пытаются осмыслить славянское язычество именно как мифологическую систему. В представлении людей того времени – аналогичную греко-римской. А еще тогда зарождается немало кабинетных, то есть придуманных, мифов. Многие, кстати, живы до сих пор. Поэтому начинается отсчет именно с XVIII века, хотя без обращения к допетровскому времени и русскому Средневековью в книге, конечно, нельзя было обойтись.
– Сами сказки различаются по принадлежности к массовой или к элитарной культуре?
– Изначально сказки – часть народной культуры. Традиционной культуры. И массовая, и элитарная культуры усваивают и переосмысляют сказки каждая по-своему. Заимствуют элементы, сюжеты, образы. Только вот русская элита долгое время в основном игнорировала народную культуру. Или относилась к ней свысока, пренебрежительно. За редким исключением, вроде Адама Олсуфьева (1721–1784; кабинет-министр и статс-секретарь Екатерины II, коллекционер, меценат, любитель литературы. – Прим. ред.), собравшего потрясающую коллекцию лубка. И тут немалую роль сыграла Екатерина Великая – немка на российском престоле, уделявшая колоссальное внимание русской национальной культуре. По сути, во многом она заново создавала русскую идентичность – так, как она ее себе представляла. Однако и в начале XIX века сохранялось изрядное предубеждение против народной культуры, даже стилизованной. Высшему обществу долго пришлось привыкать к новым образам и темам. Пушкинскую поэму «Руслан и Людмила», например, критиковали за низкий жанр и простонародный стиль.
– В середине ХХ века известный филолог-фольклорист Владимир Аникин в статье к сборнику «Сказки русских писателей» заметил, что в 1830-е годы Пушкин первым увидел в сказке не низкий жанр, а мощный пласт национальной культуры, полный глубокого смысла, поэзии и философии. Но для современных молодых читателей пушкинские сказки уже представляют сложность: неуловимый юмор, непонятны не только слова, но и мораль…
– По-моему, Пушкин по-прежнему воспринимается лучше других авторов XIX века. Да, какие-то смыслы могут ускользать, какие-то детали остаются непонятными без комментариев и пояснений. Но уникальность Пушкина – в удивительной искристой легкости слога, способности создавать вечно живые миры. Хотя поэт строил свою авторскую сказочную вселенную, придумывал много нового, он обращался и к фольклору, и к произведениям западных романтиков. Например, Царевна Лебедь у Пушкина становится положительным персонажем. И этот образ кочует из одной итерации сказочной Руси в другую вот уже два века. А вообще-то Лебедь Белая в русской традиции нередко является коварной чародейкой, оборотнем. Пушкинские произведения не устаревают, а сильно влияют на современное восприятие русских сказок.
– Пушкин интегрирует народную сказку в высокую словесность, преподносит фантастическое как поэтический вымысел. Гоголь пишет будто сквозь призму народного сознания, когда мир видится через мифологию: это не выдумка, не аллегория, а такая же реальность, даже онтология. Какую роль в формировании фантастической Руси сыграли эти разные подходы, есть ли здесь дилемма: культурный Пушкин в противовес стихийному Гоголю?
– Дилеммы здесь нет. Это всё – грани русского романтизма, романтического восприятия фольклора. Творчество Пушкина повлияло на более легкую, сказочную версию Руси. Гоголь, наряду с авторами вроде Ореста Сомова, заложил основу яркой, но мрачной ее версии – русской готики. И гоголевские страшные истории, как и рассказы Сомова, близки вовсе не сказкам, а быличкам, несказочным повестям о встречах с нечистой силой. У быличек, в отличие от сказок, есть установка на достоверность, реальность происходящего. Кстати, Пушкина подобные сюжеты тоже привлекали. Например, он задумывал повесть «Влюбленный бес». Ее идею заимствовал современник Александра Сергеевича, Владимир Титов, и опубликовал рассказ «Уединенный домик на Васильевском» под псевдонимом Тит Космократов.
– Екатерина II написала «Сказку о царевиче Хлоре» для своего внука, будущего императора Александра I, рассматривая ее как педагогический инструмент. В вашей книге прослеживается трансформация «галантных рыцарей» на лубках XVIII века в комедийных трех богатырей из анимационной франшизы. Как вам кажется, появится ли у нас сегодня запрос на «серьезного» богатыря или этот славный образ окончательно ушел в пародию?
– Знаете, в сказке о Хлоре как раз нет почти ничего русского. Ну, не считая упоминания России и князя Кия в самом начале. Просто нравоучительная история, типичная для европейского классицизма. Гораздо больше русского в опере-сказке «Храбрый и смелый витязь Архидеич» – вот там Екатерина II действительно использует разных сказочных персонажей вроде Бабы-яги и леших. Да, императрица считала сказки инструментом воспитания, дидактическими произведениями. Эта идея во многом перейдет и в следующее столетие, когда развивается специфически детская литература. А спрос на суровых, героических богатырей, как мне представляется, не исчез. Просто высокобюджетная анимация и киносказки ориентируются на семейное кино. Для этого есть и коммерческие, и цензурные причины. Сказочно-пряничная и нарочито добродушная богатырская Русь – выгоднее, безопаснее. Но я думаю, что более грозные и драматичные образы богатырей могут появиться в комиксах, видеоиграх, авторском кино – там, где бюджеты скромнее.
– В сказке задается система ценностей: добро побеждает зло, справедливость восстанавливается, скромность вознаграждается, жадность и гордыня наказываются, а положительный герой обязательно становится победителем. Но сегодня во многих сюжетах акценты смещаются, злодеев оправдывают, герои неоднозначны… Когда в обществе меняются представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, не называем ли мы сказкой уже что-то другое?
– Современная система ценностей задана сравнительно недавно, и прежде всего литературными обработками и переложениями сказок XIX и XX веков, а не традиционной культурой. Можно любить и уважать сказки дореволюционных и советских авторов, их взгляд на русский фольклор. Они зачастую замечательные и повлияли на целые поколения. Но не стоит приписывать фольклору черты, которые не были для него определяющими, и воспринимать авторские произведения как мудрость веков. Наши далекие предки обращались к мифам как к средству познания мира. Мифы объясняли, почему все устроено именно так. А сказки прежде всего развлекали, хотя могли транслировать и часть мифологических представлений. И не всегда они совпадали с христианской системой ценностей, серьезно повлиявшей на современные представления. Или, скажем, довольно причудливо с ней сочетались.
На самом деле в фольклоре вполне популярны герои-трикстеры – плуты, которые торжествуют над врагами благодаря не доброте, чистоте души и моральным качествам, а своей хитрости, смекалке, лжи. Это очень древние образы, уходящие корнями в архаические представления о герое. В традиционной культуре такое никого не смущало. Зато возмущало цензоров в XIX веке. Я бы сказал, что сейчас, наоборот, делают фольклорных персонажей более скучными и стереотипными, повторяют клише. Посмотрите на Бабу-ягу в сказках – она сложная, амбивалентная: и страшная угроза, и помощница героя. А в киносказках ее превратили почти в комического персонажа.
Кстати, добро, побеждающее в сказках зло, может быть довольно безжалостным по нынешним меркам. Вот, например, Иван-царевич в сказке «Звериное молоко» оставляет свою сестру Елену Прекрасную нагой умирать от укусов насекомых. Да, она пыталась свести его со света. Но современный человек вряд ли воспримет такое поведение брата как поступок хорошего персонажа. Та же история с былинами: как мы будем относиться к богатырю, разрывающему конями супругу-чародейку? А почему Алеша Попович в ряде былин коварен, хвастлив, соблазняет чужую жену и посягает на девичью честь? Так что современный человек, как вы сказали, действительно может называть сказкой что-то другое.
– В истории русской литературной сказки принято выделять несколько этапов. Собирательство – Чулков, Левшин в XVIII веке. Раннее романтическое освоение фольклора – Жуковский, Пушкин, Гоголь. Расцвет сатирической сказки во второй половине XIX века – Салтыков-Щедрин, Лесков. Рубеж XIX–XX веков с его неоромантизмом и модерном – Горький, Ремизов, Сологуб. Советская эпоха – Алексей Толстой, Корней Чуковский и другие… Какой из этих этапов, на ваш взгляд, внес главное противоречие, создал болезненный разрыв в русском сказочном мире?
– Нужно сразу определиться: сказочная Русь и сказки, написанные русскими писателями, – это не одно и то же. Литературные сказки зачастую даже не имеют никакой связи с русским фольклором и славянскими мифами. Но какого-то прямо-таки болезненного разрыва я нигде не вижу. Просто разные эпохи осмысляли фольклор по-разному. И все эти периоды самоценны. Пожалуй, в плане влияния на наше восприятие сказочной Руси пальма первенства принадлежит литературе эпохи романтизма и советским киносказкам. Я неслучайно говорю о кино, хотя ваш вопрос касается литературы. Советские сказочные фильмы часто снимали именно по пьесам и сценариям советских писателей, а не экранизировали фольклор. С изобразительным искусством – своя история, возможно, более сложная, чем с литературной традицией. К примеру, сказочные картины Виктора Васнецова публика сначала воспринимала холодно. Они подвергались критике, встречали непонимание, в отличие от бытовых сценок и картин на социальные темы, с которых Васнецов начинал. Интересно, что Александр Бенуа, не ценивший высоко Васнецова как художника, все же признавал его заслуги, называя редким сказочником среди удушающего реализма русского искусства второй половины XIX века. И человеком, сумевшим изменить высокомерно-презрительное отношение к «византийско-ордынскому» искусству допетровской Руси.
– Славянская мифология и русская сказка долгое время существовали под цензурой – и государственной, и культурной. Повлияло ли это на развитие жанра?
– Повлияло, в том числе потому, что некоторые тексты продолжают публиковать в давних редакциях, то есть переживших цензуру и сильную литературную обработку. С другой стороны, многие сказки без обработки и цензуры могут просто шокировать современного человека, вызовут полное непонимание… Вообще, в традиционной народной культуре были свои представления о допустимом и пристойном. И сказки как жанр не воспринимались как что-то предназначенное исключительно для детей.
Скорее, проблема в том, насколько искажено само восприятие русского фольклора и мифологии. Их сейчас воспринимают через множество фильтров. Тут и причудливая смесь кабинетных мифов и фантазий исследователей разного времени, и литературные обработки, и сказки Пушкина, и картины Васнецова, и рисунки Билибина, и киносказки… Всю эту мозаику нередко принимают за настоящую сказочную Русь. За якобы установленный предками канон. Но никакого канона нет на самом деле. Это иллюзорное построение. А с фольклором, с осколками мифологических представлений веками обходятся творчески. И очень вольно. Как раз эти сложные, яркие, многоцветные слои фантастической Руси я и разбираю в книге – историю восприятия и творческого осмысления.
– Когда и что наиболее важное утратила сказочная Русь?
– Пожалуй, события 1917 года стали своеобразным сломом в той линии развития сказочной Руси, которая продолжалась весь XIX век. Многое было вытеснено из новой реальности Советской России и сохранялось в эмигрантских журналах. Сначала советская власть вообще настороженно относилась к традиционной культуре, считала ее отсталой, пережитком феодализма. А фольклор ей требовался исключительно новый. Желательно – пролетарский. Потом богатырей и Василису Премудрую реабилитируют, сделают народными героями – все благодаря выступлению Максима Горького. Но стремление создать новый советский фольклор какое-то время сохранялось и даже привело к появлению варианта былин – новин, где богатырями стали Ленин и Сталин. Об этом я тоже пишу, и это интересная страница в истории сказочной Руси…
Но все-таки я бы не назвал потери невосполнимыми. В советское время развивалась фольклористика, издавалось много сборников сказок и былин, выходили киносказки. Из эмиграции вернулся Иван Билибин, который не мог работать вдали от России. Он трагически умер в блокадном Ленинграде, отказавшись эвакуироваться. Но до войны он спокойно трудился и преподавал. Хотя, конечно, это был отдельный период в истории фантастической Руси, во многом непохожий на дореволюционный.
– Один из самых спорных вопросов в фольклористике – тема заимствований. С одной стороны, сюжеты мигрируют между культурами на протяжении тысячелетий, с другой – сходство сюжетов объясняется универсальными архетипами и законами психологии. В чем выражается самобытность фантастической Руси?
– Заимствование сюжетов – совершенно нормальное явление. За минувшие столетия разные культурные и этнические общности постоянно вступали во взаимодействие и влияли друг на друга. Этот процесс продолжается и сейчас. На огромных территориях, заселенных русскими людьми, фольклор за несколько веков стал заметно разнообразнее, хотя и продолжает сохранять ряд общих черт. Определенная самобытность здесь может проявляться на уровне областей, этнических групп, даже отдельных деревень. Фантастическая Русь, которой посвящена моя книга, лишь отчасти связана с фольклором и традиционной культурой: она уже три с лишним века не существует изолированно в консервации, а создается писателями, художниками, режиссерами. Так, русские романтики, вдохновленные немецкими поэтами, успешно обратились к своим корням и славянским преданиям. И особенность фантастической Руси, присущая русской культуре в целом, – способность творчески менять заимствованное, перерождать его, делая по-настоящему своим.
– Приверженцы евразийства считают, что Россия – плавильный котел, перерабатывающий европейские, азиатские и славянские элементы в нечто принципиально новое. Часто повторяются слова об особом пути России. Насколько евразийская парадигма применима к фантастической Руси, если для западников Русь – отсталая провинция Европы, для славянофилов – чистый источник силы, для евразийца – сложный сплав разнородных компонентов?
– Честно говоря, хотелось бы, чтобы русские люди перестали встраивать себя в какую-то систему. Нет нужды втискивать свою культуру на определенную полочку. И «европейский путь», и некий «Восток» – конструкции условные и шаткие. Они ведут к обобщениям и стереотипам. А желание склеить из них нечто третье, альтернативное, тоже приводит к созданию не менее фантастичных построений.
Если уйти от громких обобщений, то и Запад, и Восток – многолики и не сводятся к глобальным шаблонам. Внутри них полным-полно культурных различий, разных философских и религиозных систем. Кстати, как показывает история, попытки причесать весь мир под одну гребенку, переделать по единому образцу не смогли искоренить это многообразие.
На мой взгляд, нужно для начала самим себя полюбить, научиться ценить и уважать свою культуру. Конечно, не впадая в крайности, не принижая, но и не мифологизируя. А за ощущением самоценности и самодостаточности обязательно придет и внешнее признание. По крайней мере, с конца XIX века интерес к русской культуре прослеживается за рубежом. Просто нам не нужно играть по чужим правилам. И загонять себя в рамки отжившей свое системы координат «Запад – Восток» у нас давно нет необходимости…
