Дмитрий Ермолаев 
Жемчуг. При упоминании о нем сразу представляется бескрайний океан, загорелые ловцы-ныряльщики, юг и солнце, но никак не холодные порожистые северные реки. А ведь этот воспетый в поверьях и преданиях «живой» камень столетиями добывали на Русском Севере.
«Бытовала в Беломорье легенда о происхождении жемчуга, – писала исследовательница поморской истории и культуры Ксения Гемп. – Мать у подножия креста сыновьего слезы лила, горькие слезы, тяжело они падали на ее плат и не скатывались, сажались, оставались при ней. И стали они тяжелым половинчатым жемчугом, который поморки сажали на покровы, плащаницы и ризы. Но сын материнский ожил, и возрадовалась мать, и слезы светлые радостным ручьем покатились из ее глаз. Это жемчуг скатный, раскатился он, разошелся по всему белу свету. Все дивуются ему, лучше он самоцветов. Слеза горе облегчает, но не делит его, твое горе при тебе останется, а радостные слезы и другие с тобой разделят. Радует и печалит жемчуг, давали его в приданое девкам-невестам, чтобы ничьи, никакие слезы они не забывали».
Десятое зерно – царю
Писатель и путешественник Василий Немирович-Данченко, старший брат известного театрального режиссера, в книге «Страна холода» утверждал, что задолго до того, как новгородцы в своем продвижении на север достигли Лапландии, ожерелья из гиперборейских (северных) перлов носили при дворе норвежского конунга Олафа. Одно из самых ранних документальных свидетельств, связанных с жемчужным промыслом на Руси, относится к XVвеку: в 1488 году великий князь Московский Иван IIIотослал в подарок венгерскому королю Матиашу соболиную шкурку, когти которой были окованы золотом. На их отделку ушло «20 жемчюгов новгородских на всех ногах, а жемчюг немалый, и хороши, и чисты». Новгородский жемчуг добывали как в озере Ильмень и впадающих в него реках, так и на подвластных Новгороду территориях – в Карелии и на Кольском полуострове.
По классификации геммологов жемчуг принято считать драгоценным камнем, несмотря на то, что, в отличие от добытых на месторождениях кристаллов, он имеет органическое происхождение. До того как в конце XIX века предприимчивый японец Кокичи Микимото наладил промышленный выпуск культивированного жемчуга, перлы ценились чрезвычайно высоко. В России за северными или, как тогда говорили, полунощными жемчужинами шла настоящая охота. Сборщики дани проникали ради них в самые труднодоступные уголки Заполярья.
«Да у тех жо, государь, датцких немец приездной городок Варгав (ныне Вардё в Норвегии. – Прим. авт.) на волоке стоит на море на острову, и мимо, государь, тот свой городок не пропущают те немцы твоих государевых всяких людей в судех в малых и в лодьях на Теную реку (река Тана на границе Норвегии и Финляндии. – Прим. авт.) промышляти, – сообщал в 1559 году Ивану IV государев даньщик Ефим Онисимов. – А та, государь, Теная река твоя государева отчина, а той, государь, реки Теной устия впало в моря за их городок за Варгав. А в той, государь, реке рыбная ловля и жемчюг… Вели, государь, пропущати своих государевых людей мимо их городок Варгав в судех и в лодьях з запасом на Теную реку промышляти, рыбу ловити и жемчюгу копати».
Постепенно главными центрами добычи северных перлов стали Архангельское Поморье, Карелия и Кольский полуостров. Государство взимало с промышленников особый налог – жемчужную десятину: каждое десятое зерно, обычно самое красивое, поступало в казну.
В допетровской России жемчуг был самым распространенным и любимым украшением, его носили и крестьяне, и цари. Кроме того, целые реки перлов шли на отделку предметов церковной утвари, одежды и обуви. В собрании Музеев Московского Кремля можно увидеть роскошные саккосы (богослужебные облачения) митрополитов и патриархов, богато расшитые жемчугом.
Спрос на сокровища северных рек не ослабевал, при этом лучшие жемчужины нечистые на руку продавцы нередко пытались выдавать за дорогостоящий морской жемчуг, добытый в Персидском заливе. Как писал путешественник и исследователь отрасли Александр Кузьмич Хребтов, «русский жемчуг вообще и в особенности добываемый в Кемском уезде очень хорош по цвету, блеску и форме. Лучшие его экземпляры прежде всего уходят при посредстве скупщиков за границу, а оттуда жемчуг привозится к нам под названием ориентального».
Добывался северный жемчуг так: ловцы проделывали в плоту отверстие, в которое вставлялась труба – большая ее часть погружалась в воду. На «охоту» ходили парами: один человек тянул плот, идя по берегу, а другой – через трубу смотрел в воду и, заметив раковину, доставал ее с помощью длинного шеста с крючком или щипчиками на конце. На мелководье обходились без плота: ловец прощупывал дно ногами и складывал найденные раковины в мешок – этим нехитрым промыслом могли заниматься даже подростки.
Широкой славой пользовались перлы из Варзуги (см.: «Русский мир.ru» №1 за 2013 год, статья «Откуда есть пошла Кольская Русь»). Село на берегах одноименной реки в XVII столетии находилось в вотчинном владении московского Новоспасского монастыря и Патриаршего дома. Варзужский жемчуг различался по величине и форме: зерна, буторины, плашки, вставки, наконечники. «Собрано на жемчюжных промышленниках десятинного выделного жемчугу, – значится в приходной книге Патриаршего дворцового приказа за 1640–1641 годы, – всяких зерен нарочетых и середних и малых шеснатцать, да вставок всяких нарочитых, и середних, и малых семнатцать, да наконечник. Весу в них во всех два алтына полтрети денги. Да наконечниченки, да вставченко шероховаты, весу в них полтрети денги».
Государственный плод
Петр I, не удовлетворяясь сбором десятины, попытался поставить ловлю перлов под полный контроль, для чего предполагалось создать корпус специальных чиновников. Указы 1715–1716 годов затрагивали Казанскую, Сибирскую и Санкт-Петербургскую губернии. Ловцам приказано было выплачивать по 3 рубля в месяц, что соответствовало сумме, которую получал за 30 дней крестьянин со своей лошадью на летних казенных работах.
В 1719-м Берг-коллегия озадачила архангельские власти: были введены новые правила ловли драгоценных зерен в водоемах Кольского Заполярья. Промысел жемчуга предписывалось вести под надзором «добрых и искусных и знающих к тому делу людей чистой совести» благородного происхождения, которые должны были «смотреть за ловцами накрепко». Определять «чистоту совести» поставили вице-губернатора. «Сколько оные промышленники жемчугу изловят, – указывала Берг-коллегия, – то бы без утайки объявляли б оным надзирателям, а им, надзирателям, оной жемчуг, оценя посторонними знающими людьми, записывать в книги и платить за оной деньги… без всякие обиды и волокиты, чтоб тех жемчужных ловцов от такой их охоты не лишить и чтоб из того мог произойти государственный плод и прибыль».
В 1721 году очередным указом новый порядок добычи жемчуга был уточнен и внедрен в Новгородском, Ржевском и Торопецком уездах. Монополия государства на жемчуг становилась полной и окончательной. Без особого разрешения ловить жемчуг запрещалось. Следить за промыслом должны были специально назначенные люди «из офицеров или из дворян». Вступая в должность, им предписывалось принимать присягу: «Я обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом и Святым Его Евангелием, что понеже мне указом Его Царского Величества Всемилостивейшего моего Царя и Государя, от государственной Берг-коллегии, в жемчужной ловле поверено, и я к такому делу учрежден; того ради хощу и обещаюсь быть Его Царскому Величеству в том врученном мне деле верен и справедлив».
В местах добычи жемчуга должен был стоять караул из крестьян. Тем, кто ловил жемчуг «на себя», назначался штраф в 100 рублей. При этом под учет попадали не только «свежие» перлы, но и те, что были выловлены ранее и хранились в закромах у населения – их приказано было выкупить «на государя». Любопытно, что задумывался император и о защите популяции жемчужниц: предписывалось вылавливать раковины бережно, вскрывать разрешалось только те, что имели заботливо описанные в указе признаки самок. Самцов же необходимо было опускать обратно в воду.
Ожидалось, что после таких нововведений драгоценные зерна рекой польются в казну, да не тут-то было. В 1732 году, уже при императрице Анне Иоанновне, выяснилось, что за предыдущие десять лет в Берг-коллегию поступило лишь 4936 жемчужин «наибольше синего и темного вида» общей стоимостью 87 рублей. При этом на организацию их добычи потратили в 2,5 раза больше – 229 рублей: «не токмо какой прибыли, но и за употребленную на то сумму оного не получено».
Такой итог обескуражил государственных мужей. Выход нашла Коммерц-коллегия, предложив «в той жемчужной ловле дать позволение, кто похочет». 18 марта 1736 года Сенат издал указ, разрешающий свободный жемчужный промысел. Согласно документу, лучшие перлы предлагалось передавать властям за «награждение», другие же оставались ловцам «на свои нужды и на продажу». Фактически все вернулось на круги своя: к допетровским порядкам, когда добытчики отдавали часть улова государству, а остальным распоряжались по своему усмотрению.
Спустя без малого три десятилетия Екатерина II поставила точку в урегулировании вопроса, подтвердив в 1764 году право на вольный промысел жемчуга и приняв в 1766-м «Наставление о жемчужной ловле, каким образом при том промышленникам поступать и что примечать должно». Теперь ловцы обязаны были предъявлять губернаторам и воеводам, а после отправлять в Коммерц-коллегию жемчуг размером от воробьиного яйца и более – за такие драгоценные находки полагалось внушительное вознаграждение. Созданная при императрице законодательная база входила в дальнейшем в «Устав сельского хозяйства» и оставалась неизменной до самой революции 1917 года.
В 1788-м жемчуг появился на гербе карельской Кеми. И не какая-нибудь единичная жемчужина, а, как значилось в описании, «в голубом поле сделанный из жемчугу венок, в знак того, что из протекающих рек от Лапландских гор вынимается много раковин и из них довольное количество жемчугу».
Время от времени власти проводили обследование жемчужных промыслов, как это было, например, в 1789 году в Кольском уезде. Архангельский наместник генерал-поручик Иван Ливен тогда посчитал, что крестьяне могут утаивать информацию, и потому разбираться в ситуации отправили не гражданских лиц, а военнослужащих Кольской штатной команды. Результаты и этой, и других подобных экспедиций были неоднозначными. С одной стороны, они подтверждали наличие промысла как такового, с другой – фиксировали его неустойчивость, зависимость от капризов погоды и иных факторов, а значит, и невозможность получения от ловли перлов более или менее стабильного дохода в казну.
Добытчики драгоценных зерен
Во второй половине XIX – начале ХХ века жемчужный промысел уже воспринимался как архаизм. Бывавшие на Русском Севере путешественники, писатели, этнографы описывали его как диковинку. В их книгах встречаются и рассказы о ловцах: в позапрошлом столетии, как правило, это были лопари (саамы), финны и карелы. Поморы же занимались ловлей жемчуга лишь изредка, и то если не имели других занятий. Но со временем, увидев, что промысел может принести немалую прибыль, начали практиковать его куда активнее.
Лопарям, как констатировал выдающийся этнограф Николай Харузин, ловля жемчуга могла обеспечить «скудную, лишенную роскоши и даже простых удобств жизнь». В своем труде «Русские лопари» исследователь сообщал: «Вследствие до сих пор сохранившегося среди поморок обычая украшать свои головные уборы жемчугом и жемчужными нитками увешивать себе шею и, наконец, носить серьги из жемчуга – он всегда находит себе сбыт, хотя и не за дорогую цену, в Колу, Кемь, другие поморские города и дальше на юг».
По тому, насколько богатым был жемчужный убор у жены ловца, местные жители могли судить о его мастерстве и удачливости. «Олонецкие губернские ведомости» сообщали: «Жемчуг на каждой крестьянке, а на моднице или невесте в обилии. Так что у иной петербургской модницы недостает».
Перлы из ручья
В 1907 году Кольский полуостров посетил Михаил Пришвин, описавший это путешествие в повести «За волшебным колобком». В ней есть примечательная зарисовка: «Передо мной на лавочке сидят женщины: старуха и дочь ее. <…> На голове у нее лапландский «шамшир», похожий на шлем Афины-Паллады, красный. Мы едем как раз против солнца; лодку слегка покачивает, и я вижу, как блестящий странный убор девушки меняется с солнцем местами. <…> Я замечаю на уборе девушки несколько жемчужин. Откуда они здесь? Приглядываюсь, трогаю пальцем.
– Жемчуг! Откуда у вас жемчуг?
– Набрала в ручье, – отвечает за нее отец. – У нас есть жемчужины по сто рублей штука.
– И платят?
– Нет, не платят, а только так говорят.
– Какой прекрасный жемчуг, – говорю я дочери Похиолы, – как вы его достаете?
Вместо ответа она достает из кармана грязную бумажку и подает.
Развертываю: несколько крупных жемчужин. Я их беру на ладонь, купаю в Имандре, завертываю в чистый листик из записной книжки и подаю обратно.
– Благодарю, хороший жемчуг.
– Не надо… тебе.
– Как!
Боязливо гляжу на старуху, но она важно и утвердительно кивает головой».
До наших дней дошли имена нескольких известных жемчугодобытчиков. В одном из документов за 1868 год, хранящемся в Национальном архиве Республики Карелия, значится: крестьяне из деревни Раккович Олонецкой губернии Григорий Матвеев и Герман Дмитриев сумели добыть две удивительно крупные и красивые жемчужины, за которые сам государь Александр II пожаловал им по 200 рублей.
Среди финских добытчиков русского жемчуга настоящей знаменитостью был некий Матчикуго, или Матшкуга, после начала колонизации Мурманского берега оказавшийся на Кольском Севере. Про него в 1874 году «Олонецкие губернские ведомости» сообщали: «Пишут из Колы, что… один из финнов, работников купца Базарного, некто Матчикуго, открыл во многих окрестных ручьях и реках местонахождение жемчужных раковин». Василий Немирович-Данченко встретился с финном во время поездки по Кольскому Северу и рассказал о нем в книге «Страна холода», изданной в 1877 году. Матшкуга, описывая ловлю перлов на реке Туломе у впадения в нее Вензина ручья, поведал путешественнику: «Земчугу много. Земчужных раковин здесь до пропасти. Я каждое лето хожу сюда искать их. В прошлые годы посредственнику рублей на десять продал». Василий Иванович свидетельствовал: в каждой зажиточной крестьянской семье на Русском Севере от матери к дочери передавались по наследству по нескольку жемчужных ниток, однако местный жемчуг, хоть и бывает достаточно крупным, ценится не слишком высоко из-за своего голубоватого оттенка и неровности.
Ловцы-знаменитости были и среди карел. Наибольшей известностью пользовались два жителя села Кереть: Николай Миронович Келеваев и Илья Осипович Кондратьев. Келеваев не только искал жемчуг, но и усовершенствовал приспособления для его ловли, изобретя так называемый келеваевский сак. С этим нехитрым приспособлением группа из трех человек отправлялась на «охоту»: один с берега тащил сак за веревку, второй шел по воде и прижимал его по дну палкой, а третий плыл на плоту или лодке, удерживая всю конструкцию в равновесии.
Современники Келеваева вспоминали о том, с каким бережным отношением к жемчужницам он вел промысел: не позволял ловить незрелые раковины, по внешнему виду определяя, найдется ли внутри жемчуг. В книге Вячеслава Опарина «Жемчужное ожерелье» приводятся слова Николая Мироновича: «Нету лучше ремесла, чем жемчуг добывать. И легшее, и почетней протчих… Да только… ремесло это особого человека требует. Чтоб в нем сурьез был… Опять же бессеребреником должен быть жемчуголов…»
Кстати, когда молодое Советское государство пыталось внедрить программу сохранения промысла на Русском Севере, представитель знаменитой династии жемчуголовов, Василий Николаевич Келеваев, возглавил государственную артель.
Настоящим асом в добыче жемчуга был Илья Кондратьев. Александр Хребтов вспоминал о нем, уже почтенном старике 70 лет: «Громадного роста и от природы очень добродушный и всегда с удовольствием рассказывающий, как по случаю приезда великого князя Алексея Александровича в Архангельск (1870 год. – Прим. авт.) его выписали и как его высочеству угодно было удостоить его как жемчужного ловца своим милостивым разговором.
Этим промыслом занимается он не менее сорока лет и ежегодно с замечательным терпением переносит постоянные насмешки своих односельчан, русских, несмотря на то, что иногда ему счастье помогает заработать несколько крупных зерен, которые он посылает вдовствующей императрице Марии Федоровне, получая за это подарки от ее величества. Такое отношение односельчан русских к Кондратьеву объясняется завистью, хотя сами они редко занимаются таким сравнительно легким трудом».
Однако и сами поморы занимались жемчужным промыслом, перенимая секреты мастерства у лучших ловцов. Пик жемчугодобычи на Русском Севере пришелся на 1913 год. Лето тогда выдалось сухим и жарким, многие реки обмелели, и собирать жемчугоносные раковины было куда проще, чем обычно. В результате в окрестностях Варзуги и ее притоков началась настоящая жемчужная лихорадка.
Нечто похожее, по свидетельству зарубежных исследователей, происходило в 1898 году в местечке Йокмокк на севере Швеции. Тогда, возбужденные слухами о легкой наживе, на жемчугоносную реку отовсюду съехались добытчики перлов. Расколотые раковины валялись на берегу огромными кучами, в воздухе витал запах гнили. Жемчуголовы не выбирали самые крупные и зрелые раковины, а попросту тралили дно реки, уничтожая всех моллюсков подряд.
В Варзуге, к счастью, до такого не дошло. Но очевидцы отмечали, что жители села, жившего в первую очередь рыбным промыслом, так увлеклись ловлей перлов, что распугали в окрестных реках всю рыбу. 14 ноября 1913 года сельский староста Мошников рапортовал в Кузоменское волостное правление: в том году ловлей жемчуга занимались 130 промышленников и добыли его на сумму 10 570 золотых рублей. Этим и завершился необычайно богатый на перлы сезон.
В 1914-м варзужане намеревались повторить прошлогодний успех и привлекли к добыче жемчуга почти в два раза больше людей – 246 человек. Ловили перлы на 123 лодках, поодиночке и артелями, но добыча оказалась невелика: доход от нее оценили в 2806 рублей.
Ломать – не строить
Первая мировая война и революция разрушили устоявшийся рынок сбыта драгоценных зерен. С началом военных действий спрос на жемчуг снизился. Как сообщал тот же Мошников, «потому что за границу пропуска нету». В Советской России жемчуг тоже мало кому оказался нужен. Раздавались и совсем уж радикальные голоса: мол, все эти драгоценности – буржуйские штучки, наследие проклятого прошлого. Масштабы промысла резко сократились.
Но стране требовались деньги, и добычей жемчуга заинтересовался Народный комиссариат внешней торговли. Помимо бриллиантов, изъятых из коллекций дворянских и аристократических семейств, молодое государство активно торговало северными перлами. Перспективы жемчужной экспансии казались радужными. «Ленинградской гидрологической экспедицией, работающей в Мурманском районе, обнаружены новые месторождения жемчуга. Кроме черного, белого и матового, обнаружен еще весьма ценный голубой жемчуг. Одна нитка такого жемчуга расценивается в 50–70 тысяч рублей», – утверждала в 1926 году вологодская газета «Красный Север». И конкретизировала: «Севзапсоюз (Северо-Западный областной союз кооперативов – орган потребительской кооперации. – Прим. авт.) в нынешнем году приступает к ловле голубого жемчуга на Мурмане… не встречающегося в других странах… Жемчуг предназначается для вывоза в Западную Европу и Америку, где на него имеется большой спрос».
Апогеем международной известности русского жемчуга стало его экспонирование в 1926 году на Миланской выставке-ярмарке. В советском павильоне на весьма скромной площади в 1 квадратный метр разместились дары Кольского Заполярья: «908 штук разных жемчугов, жемчужные раковины, изделия из оленьих шкур (туфли и пимы) и образцы телячьей замши».
Чиновникам уже грезились сверхвыгодные контракты, космические прибыли и грандиозное пополнение госбюджета. Но действительность оказалась иной: ожидаемого фурора не было. Выяснилось, что якобы существующий в Европе интерес к заполярным перлам сильно преувеличен.
Тем не менее еще какое-то время добыча северного речного жемчуга продолжалась, несмотря на то, что в революции и войнах погибли многие ловцы и хранители секретов жемчугодобычи. Да и СССР видел потенциал северных рек совсем в ином: водные системы активно перестраивались, возникли новые промышленные предприятия, активно вылавливалась рыба…
Многие биологи считают, что после того, как был налажен массовый молевой сплав леса, популяция жемчужниц заметно сократилась. На рубеже XX–XXI веков ученые даже стали говорить о ее вымирании. Ныне жемчужница занесена в Красные книги Карелии, Архангельской и Мурманской областей как вид, находящийся под угрозой исчезновения. О некогда знаменитом на весь мир северном промысле напоминают только расшитые жемчугом музейные экспонаты да названия на картах – Жемчужный ручей, Жемчужное плёсо, Большая и Малая Жемчужные губки. И это все, что осталось от русского жемчужного чуда…
