Татьяна Печникова «Счастье не так слепо, как обыкновенно думают. Часто оно есть не что иное, как следствие верных и твердых мер, не замеченных толпою, но тем не менее подготовивших известное событие. Еще чаще оно бывает результатом личных качеств, характера и поведения».
Так начинаются «Записки Екатерины II, императрицы России» (1876) – подлинные, как утверждается в предисловии, мемуары государыни, найденные после ее смерти и адресованные «любезнейшему сыну» Павлу Петровичу. Императрица знала, о чем писала: подтверждением этих слов была ее собственная судьба. Судьба немецкой принцессы Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербстской, ставшей российской императрицей Екатериной Великой.
К вопросу о «местности» и «порядочных императрицах»
Почти двухсотлетнее существование княжеского цербстского рода не ознаменовалось решительно ничем сколько-нибудь выдающимся. Все его представители вели обычную жизнь мелких немецких «владетелей»: воевали в молодости, причем всегда на стороне более сильного государя, а в «средних летах» женились на принцессах второстепенных германских фамилий, чтобы тихо встретить старость в родовом замке.
Принц Кристиан Август, командир пехотного полка в небольшом прусском городе Штеттине (ныне город Щецин в Польше), мечтал, что его угасавший род поддержит рождение сына. Вскоре после свадьбы он с молодой женой поселился «на главной штеттинской улице, Domstrasse, №791-й, <…> В этом-то доме 21 апреля 1729 года (2 мая по новому стилю) в половине третьего часа ночи родилась цербстская принцесса, будущая Екатерина II», – пишет Василий Бильбасов в доступной на портале Президентской библиотеки книге «История Екатерины II» (1900). Через два дня состоялось крещение девочки, нареченной в честь родных теток Софией Августой Фредерикой.
Ее появление на свет было событием настолько заурядным, что отец даже не счел нужным известить об этом русский двор. Только много лет спустя, как пишет Василий Бильбасов, «когда цербстская принцесса стала русскою императрицей, ее рождение стало «событием»; стали интересоваться подробностями первых шагов принцессы». Но узнать было не у кого: родителей не было уже в живых. Поэтому обращались к самой императрице, но она неохотно удовлетворяла подобное любопытство. «Во всем этом, – писала Екатерина, – я не вижу решительно ничего интересного. Или, быть может, вы думаете, что местность что-нибудь значит и может влиять на произведение порядочных императриц?»
В это время рождение маленькой Софии уже было главной гордостью Штеттина – как самую большую достопримечательность местные бюргеры показывали приезжим комнату, на полу которой сохранялось черное пятно от жаровни, перед которой пеленали цербстскую принцессу – будущую grosse Kaiserin.
Детские забавы и первые уроки
Став комендантом крепости и губернатором города, принц Кристиан Август поселился в старинном штеттинском замке. Здесь под наблюдением своей матери (кстати, младшей сестры принца Карла Августа, нареченного жениха российской цесаревны Елизаветы Петровны, умершего до венчания) – «умной, энергической, веселой и, как все умные люди, честолюбивой» – и росла маленькая принцесса, которую все называли «Фике» (от нем. Figchen – «маленькая Фредерика»). Мать, по словам Бильбасова, держала ее очень просто: девочка играла с детьми горожан; на гуляньях в городском саду она резвилась, бегала со сверстницами. Правда, позже, когда цербстская принцесса стала русской императрицей, лица, игравшие с нею в детстве, припоминали, что во время этих игр Фике «всегда брала на себя роль устроительницы, давала тон, повелевала другими; с годами сверстники замечали в ней пристрастие к забавам, свойственным более мальчикам, чем девочкам – Фике любила, например, стрелять птиц». В этом же издании приводится словесный портрет Фике, оставленный графиней Меллин: «Она была отлично сложена, с младенчества отличалась благородною осанкою и была выше своих лет. Выражение лица ея не было красиво, но очень приятно, причем открытый взгляд и любезная улыбка делали всю ея фигуру весьма привлекательною. Ее воспитывала сама мать, державшая ее весьма строго и не позволявшая ей ни малейшего проявления гордости, к чему девочка была довольно склонна. Мать, например, заставляла ее целовать платье у знатных дам, посещавших их дом».
К счастью, мать с каждым годом все меньше занималась старшей дочерью: помимо Фике у нее были еще четыре ребенка. К тому же она любила развлечения, выезды, приемы – ей было не до воспитания дочери. Это, как пишет Бильбасов, «спасло маленькую Фике от некоторых довольно непривлекательных качеств: чувство завистливости, страсть к интриге, любовь к сплетням».
В воспитании и обучении Софии участие принимали как французские, так и немецкие учителя. Гувернанткой девочки была госпожа Кардель – по отзыву Екатерины, живая, умная француженка: «Она почти все знала, ничему не учившись: она знала как свои пять пальцев все комедии и трагедии и была очень забавна», она приохотила принцессу к чтению Расина и Мольера и учила ее не скупиться в разговоре на слово «monsieur» – от этого «челюсти не развалятся». Школьный учитель Лоран был, по словам Екатерины, «глуп и пуст, но не даром брал деньги за уроки чистописания». Совершенно без всякого успеха проходили только уроки музыки: несмотря на все старания преподавателя, ученица никогда не любила музыку и всегда сознавалась, что «не понимает ее прелестей».
Встречи, мечты и пророчество
Немаловажную роль в становлении Софии сыграли поездки с родителями в другие города Германии. Об этих путешествиях не сохранилось следов в архивах. Особых свидетельств, вероятно, никогда и не было: кто же мог интересоваться поездками жены и малолетней дочери прусского генерал-майора к родственникам? Об этих путешествиях известно только то, что поведала сама Екатерина. Например, во время одной из таких поездок она познакомилась с голштинским принцем Петром Ульрихом, своим будущим супругом, императором Петром III. «В первый раз я увидела Петра III одиннадцати лет, в Эйтине, у его опекуна, Принца епископа Любекского, через несколько месяцев после кончины отца его, герцога Карла Фридриха <…>. Мне было тогда десять лет… я услыхала, как собравшиеся родственники толковали между собою, что молодой герцог наклонен к пьянству, что приближенные не дают ему напиваться за столом, что он упрям и вспыльчив, не любит своих приближенных… что, впрочем, он довольно живого нрава, но сложения слабого и болезненного. Действительно, цвет лица его был бледен; он казался тощ и нежного темперамента. Он еще не вышел из детского возраста, но придворные хотели, чтобы он держал себя как совершеннолетний. Это тяготило его, заставляя быть в постоянном принуждении. Натянутость и неискренность перешли от внешних приемов обращения и в самый характер», – читаем в «Записках Екатерины II, императрицы России».
Где бы ни бывала София, везде, как и в семейном кругу штеттинского коменданта, не утихали разговоры о России. «Слушает эти рассказы цербстская принцесса, – писал Бильбасов, – и в ее воображении вырастает грандиозная фигура Петра, командующего флотами четырех государств. Отправится принцесса с матерью по Одеру – ей встречаются голштинские суда с ее земляками, едущими искать счастья в России. В Штеттине и Цербсте, в Гамбурге и Эйтине, в Брауншвейге и Берлине, всюду слышит она рассказы о храбрости русских войск, о богатстве русских вельмож…».
Возможно, именно эти рассказы оказали сильное влияние на формирование характера и желания целеустремленной девочки: «Известно, что ничто так не поражает детского воображения, как подвиги великих людей, и должно полагать, что необъятность России, ее могучая сила, ее величие, эти люди, отправляющиеся на штеттинских кораблях искать счастья в таинственной Московии – все это принадлежало к детским впечатлениям будущей Русской Государыни… Как бы ни казалась несбыточной в то время мысль незначительной принцессе Ангальт-Цербстской сделаться Императрицею Всероссийскою, тем не менее предчувствие будущего величия еще в детские годы было пробуждено в Екатерине», – пишет Петр Дирин в работе «Великая княгиня Екатерина Алексеевна» (1884).
Доказательством этого служит рассказ самой государыни, приведенный в «Неизданных материалах для истории царствования Екатерины Великой» (1858): «В 1742 или третьем году я была с матерью моей в Брауншвейге. <…> Тут случилось быть Епископу Католицкому Корвенскому, и с ним было несколько его каноников; между ними был один из дома Мегдена. Сей упражнялся предсказаниями и хиромантией, быв вопрошен матерью моей о Принцессе Марианне Бевернской, с которой я была весьма дружна и которая по нраву и красоте своей была весьма всеми любима, не получит ли она по своим достоинствам корону. Он не захотел об ней сказать ничего, наконец сказал матери моей: на лбу вашей дочери вижу короны, по крайней мере три. Мать моя приняла это за шутку – он же сказал ей, чтоб она никак о том не сомневалась».
Русское имя, русская вера
Судьбоносные перемены в жизни юной принцессы начались в 1744 году: на ней остановила свой выбор российская императрица Елизавета Петровна, искавшая невесту для своего племянника, наследника престола. София вместе с матерью отправились в Россию.
Впрочем, совсем не замужество занимало ее мысли в пути: «Принцесса София еще в дороге свыклась с тою мыслию, что едет в страну, которая должна стать ее вторым Отечеством, и тотчас же по приезде в Москву стала употреблять все усилия, чтобы быть достойной той судьбы, каковую ей готовили. Она поняла, что прежде всего ей необходимо стать православной и усвоить русский язык, словом, сделаться русскою. Ей назначили учителей: Ададурова – для русского языка и Симона Тодорского – для православного Закона Божия. Принцесса с увлечением начала учиться русскому языку и, чтобы лучше вытвердить уроки Ададурова, вставала даже по ночам», – сообщается в книге Василия Покровского «Екатерина II. Ее жизнь и сочинения» (1905).
Сердце Фике горело всем, что было связано с Россией. И настолько мощным было это пламя, что внезапно обернулось вполне реальной лихорадкой. О том, как заболела и даже была при смерти, впоследствии писала сама Екатерина: «Я была между жизнью и смертью 27 дней, в течение которых шестнадцать раз мне пускали кровь. Иногда по четыре раза в день… Когда мне было очень дурно, она (мать. – Прим. ред.) хотела привести ко мне лютеранского священника… но я отвечала: «Зачем же? Позовите лучше Симона Тодорскаго, я охотно поговорю с ним». Его привели, и мой разговор с ним в присутствии посторонних был всем очень приятен».
Наконец 2 мая 1744 года, когда Софии исполнилось 15 лет, она «почувствовала себя в силах показаться публике». Менее чем через два месяца, 9 июля 1744 года, София Августа Фредерика приняла православие и, по настоянию императрицы Елизаветы Петровны, при крещении получила имя Екатерина Алексеевна, а на следующий день обручилась с будущим императором Петром III и ей был пожалован титул великой княгини.
Так закончилось детство скромной прусской принцессы. Начиналась жизнь будущей императрицы, о которой в работе «Императрица Екатерина II и ее знаменитые сподвижники» 1874 года Еспер Желябужский напишет так: «Подданные Екатерины звали ее своею матушкой-царицей, иностранцы-современники удивлялись ее мудрости, а потомство чествует ее именем Великой».
Незаурядной личности императрицы, ее государственной деятельности, проводимой внешней и внутренней политике, а также частной жизни, семье и сподвижникам посвящены уникальные материалы, объединенные Президентской библиотекой в электронную подборку «Екатерина II (1729–1796)», которая является частью масштабной коллекции «Династия Романовых. Земский собор 1613 года».
Фотографии предоставлены Н. Золотаревой.
Редакция благодарит Президентскую библиотеку им. Б.Н. Ельцина за помощь в подготовке материала.
