Опыт перепрочтения

Автора «Истории одного города» и «Господ Головлёвых» называли «прокурором русской общественной жизни» и «желчным обличителем пороков». Но, похоже, этими штампами стирается подлинный облик многогранного литератора и глубокого философа. В филиале Государственного литературного музея им. В.И. Даля – Доме И.С. Остроухова в Трубниках – развернута выставка «Писатель многосторонней силы», приуроченная к 200-летию Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. Это редкая возможность заново услышать голос мыслителя, чьи тексты оказались пророческими не только для России…

Экспозицию открывает ряд прижизненных портретов и фотографий писателя. С них смотрит строгий, неулыбчивый человек с проницательным взглядом. Однако, по свидетельствам современников, он был удивительно застенчивым собеседником с детской улыбкой.

Готовя выставку, сотрудники музея отказались от хрестоматийного, академически сухого подхода, когда к классику положено относиться с почтительной скукой. Внимательное исследование фигуры одного из самых интересных русских писателей показывает нам не просто «бичевателя», но честного государственника; не только уникального литератора, но и трагическую фигуру, опечаленную собственным всеведением…

Драматургия пространства выставки подразумевает интеллектуальный диалог: это своеобразный навигатор, представляющий не хронологию жизни Салтыкова-Щедрина, а механику его мышления. Разделы экспозиции позволяют выделить наиболее значимые эпизоды в писательской судьбе и государственной службе писателя, и посетитель следует за логикой его идей: от «Поиска силы» к «Силе трения», от «Силы стереотипов» к «Силе гротеска», от «Силы устоев» к «Силе сопротивления среды». Многочисленные экспонаты расположены в закольцованной анфиладе: мы переходим из зала в зал и снова оказываемся в исходной точке. Все возвращается на круги своя…

При жизни Михаил Салтыков никогда не соединял свою фамилию с псевдонимом Щедрин. Объединили их уже в советское время (см.: «Русский мир.ru» за 24 июля 2026 года, статья «Салтыков – чиновник, Щедрин – писатель»), что оказалось удивительно правильным и точным. Но если это были разные ипостаси одного человека, то существовал ли внутренний конфликт между государственным служащим Салтыковым и литератором Щедриным? «Конфликт, конечно, был! – считает куратор и автор концепции выставки Эрнест Орлов. – И он сам эту разницу хорошо понимал, продолжая оставаться человеком системы. Он борется словом, но не с государством как системой, а именно с проявлениями чиновничьего произвола и несправедливости. И тогда могут быть осуждены и чиновники, и помещики, и даже крестьяне – почему нет? Неслучайно на выставочных этикетках мы используем написание «Салтыков (Щедрин)», потому что на прижизненных изданиях писателя псевдоним Щедрин давался в скобках. Это не дефисное соединение, а разделение».

«Каждая эпоха выбирала из его огромного наследия что-то свое, – продолжает куратор. – В 1930-е годы на первый план выносится антибюрократическая составляющая произведений писателя, о Салтыкове-Щедрине формируется стереотип как о борце с самодержавием. И это притом, что он служил вице-губернатором в нескольких губерниях и не поддерживал революционный путь. В 1942 году очень пригодилось то, что у писателя много антипрусских высказываний – и он становится антифашистом. Мы и это показываем на выставке. Или возьмем наше время, когда происходят посадки губернаторов. На выставке есть видео с обысками и задержанием высокопоставленных чиновников – как экспонат».

Вперед – к «золотому веку»

Михаил Салтыков родился 27 января 1826 года в селе Спас-Угол Тверской губернии в старинной дворянской семье. Он получил хорошее домашнее образование, поступил в Московский дворянский институт, затем был переведен в Царскосельский лицей. Здесь он увлекся поэзией, несколько его стихов появилось в печати. На выставке можно увидеть первую публикацию Салтыкова в журнале «Библиотека для чтения» 1841 года. Это «Лира» – стихотворное посвящение Державину и Пушкину. Однако поэтический дар Михаила был невелик, и сам он впоследствии с иронией вспоминал, что ранние стихи были подражанием Лермонтову и Бенедиктову. Он пробовал силы и в драматических жанрах, занимаясь переработкой шекспировского «Кориолана». Однако истинным его кумиром был Николай Гоголь (см.: «Русский мир.ru» №4 за 2012 год, статья «И Гоголь, такой молодой»).

Серьезную роль в формировании писательского взгляда Салтыкова сыграл и Белинский, с которым начинающий литератор познакомился в начале 1840-х годов в петербургском доме поэта и композитора Михаила Языкова. Здесь он впервые услышал страстные речи «неистового Виссариона». Позже Салтыков вспоминал: «Оттуда лилась на нас вера в человечество, оттуда воссияла нам уверенность, что «золотой век» находится не позади, а впереди нас». Любопытно, что в ноябре 1847 года Белинский в письме переводчику и критику Василию Боткину дал суровую оценку всей беллетристике журнала «Отечественные записки», в том числе и опубликованной в нем повести Салтыкова-Щедрина «Противоречия». В искаженном виде эта критика дошла до Михаила Евграфовича: слова «бред младенческой души» стали жестоким, но отрезвляющим уроком.

В эти же годы Салтыков вхож в петербургский кружок, собравшийся вокруг Михаила Буташевича-Петрашевского – лицейского знакомого Салтыкова, поклонника идей Шарля Фурье. На этих «пятницах» романтический пафос молодого литератора столкнулся с социалистическими утопиями. Михаил Евграфович внимательно слушал, размышлял, впитывал идеи.

Работа в канцелярии Военного министерства отнимала немало сил, но Салтыков находил время для литературного творчества. Его первые повести, «Противоречия» (1847) и «Запутанное дело» (1848), увидевшие свет на страницах «Отечественных записок», выявили присущие автору сарказм, иронию и неловкую для властей прямоту. Это обернулось для чиновника ссылкой в Вятку, куда он отправился в 1848 году. Служба в местной канцелярии губернатора была нелегка, как, впрочем, и провинциальный быт. Но за семь с половиной лет ссылки Салтыков по-настоящему узнал чиновничью жизнь со всеми ее пороками: «муравьиной» суетой, хищениями, доносами, рапортами, где слова подменяют собой дела и безжалостно ломают судьбы «маленьких людей». Своего рода спасением в эти годы стала работа над переводами трудов историков Токвиля и Шерюэля, а также составление «Краткой истории России» для юных дочерей вятского вице-губернатора Аполлона Болтина. Именно в его доме 26-летний Салтыков встретил свою будущую жену: Лизоньке Болтиной было 14 лет, когда Михаил Евграфович попросил ее руки. Родители взяли время на раздумья.

Смерть императора Николая I в 1855 году принесла Салтыкову освобождение от ссылки: ходатайство влиятельных лиц помогло ему вернуться в Петербург. Уже в следующем году Салтыков стал чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел, а летом состоялось долгожданное венчание с 17-летней невестой. Мать жениха на свадьбу не приехала: ей не нравилась избранница сына. Она отговаривала его от женитьбы и в итоге лишила материальной поддержки.

Семейный союз оказался непростым: муж вспыльчив и угрюм, а Елизавета Аполлоновна терпелива и простодушна. Она переписывала набело его произведения, но в письмах Салтыков иронично замечал: «У жены моей идеалы не весьма требовательные, <…> Часть дня (большую) в магазине просидеть, потом домой с гостями прийти». Более пятнадцати лет брак оставался бездетным. Дети – Константин и Елизавета – появились, когда писателю было уже за сорок. Отец был бесконечно счастлив.

Несколько схематично составлен на выставке домашний уголок: подлинные кресло и письменный стол, за которым работал писатель, дорожные часы, подаренные ему поэтом Николаем Некрасовым (см.: «Русский мир.ru» №1 за 2014 год, статья «Блажен озлобленный поэт»). В 1868 году именно он пригласил Салтыкова стать соредактором «Отечественных записок», и с этого момента их связывала не просто работа, а полное доверие, общность взглядов, страстная любовь к родине и народу, пронизывавшая творчество обоих. Здесь же – фотографии близких Михаила Евграфовича и петербургского дома на Литейном проспекте, 60. Этот мир был его небольшим, сугубо личным пространством, а жизнь за пределами семейного гнезда стала предметом исследования – дабы помочь обществу исцелиться.

Установка оптики

Взгляд чиновника и взгляд художника, опыт госслужбы и творческий дар вступили в союз и создали двойную оптику: с одной стороны, жизнь, предоставлявшая факты, с другой – язык для ее беспощадного анализа. По возвращении автора из вятской ссылки не умозрительные фантазии, а все пережитое легло в основу его цикла «Губернские очерки. Из записок отставного надворного советника Н. Щедрина». Под заголовком книги значится: «Собрал и издал М.Е. Салтыков». Публикация очерков в московском журнале «Русский вестник» в 1856 году стала литературным событием, перевернув представление о русской прозе и сделав автора знаменитым. «Губернские очерки» ломали прежнюю традицию в литературе, когда провинция была фоном для дворянских драм и сентиментальных картинок. В этом цикле вымышленный захолустный Крутогорск превратился в модель всей России, здесь звучит русская многоголосица: речь городничего переплетается с языком откупщика, горестные жалобы крестьянина – с канцеляритом казенной отписки. Салтыков вводит в повествование механизм общественных отношений, в котором бюрократическая машина и приказ невежественного начальника способны исковеркать тысячи жизней.

В 1858 году император Александр II назначил Салтыкова вице-губернатором Рязани. По преданию, царь, подписывая указ, обронил: «Пусть едет служить да делает так, как пишет». И бывший ссыльный получил право бороться с бюрократией не только на страницах книг, но и в провинциальной реальности – вице-губернатором в Рязани и Твери, председателем Казенной палаты Пензы и Тулы… Сборники «Невинные рассказы», «Сатиры в прозе» составлены из написанного в тот период. «Нам важно показать Салтыкова-чиновника, поэтому мы представляем на выставке документы из Государственного архива Тверской области, за что я очень благодарен его сотрудникам, – говорит Эрнест Орлов. – Салтыков добивается проведения десятков судебных процессов над казнокрадами и чиновниками. Мы показываем, как он помогал крестьянам и даже помещикам в один из сложных периодов русской истории – при отмене крепостного права».

Заметим, в отличие от народников, Салтыков не идеализировал народ, видя невежество и жестокость и в крестьянском быту. Писатель не принадлежал ни к лагерю реакционеров, ни к лагерю требующих немедленного переворота радикалов, но понимал правду обеих сторон. И такая способность к равновесию в эпоху перемен позволила ему создать грандиозные сатирические полотна. Салтыков, пожалуй, первый русский писатель, который сорвал с проблем социальной несправедливости сентиментальный флёр. Он не призывал к революции, не писал манифестов, не строил утопий, а просто показывал реальность в гротескном виде, заставляя читателя содрогаться от смеха, который оказывался горше слез. О созданном Салтыковым языке сатиры Максим Горький сказал: «Щедрин шел в ногу с жизнью, ни на шаг не отставая от нее, он пристально смотрел в лицо ей и – громко пророчески хохотал над всеми и всем. Это не смех Гоголя, а нечто гораздо более оглушительно-правдивое, более глубокое и могучее». Абсолютная безжалостность к героям и обстоятельствам своих произведений делает писателя не просто сатириком, а философом, который с тем же успехом мог бы анализировать бюрократию Пруссии, парламентскую систему Британии или современные вертикально интегрированные компании. Везде, где есть иерархия, где человеческое достоинство подменяется должностной инструкцией, а живое слово – циркуляром, там и поныне незримо присутствует строгий дух Салтыкова-Щедрина.

В 1870–1880-х годах писатель побывал в Германии, Швейцарии и Франции, после чего опубликовал цикл очерков «За рубежом», который стоит особняком в его творчестве. В центре книги – метафора вечного спора о путях развития России и Запада, о русском духовном поиске и западном прагматизме. Она дана через аллегорический диалог «мальчика в штанах» и «мальчика без штанов». Здесь обнажается пропасть между благополучным и сытым мещанином и нищим, но не потерявшим совести человеком. И этот анализ столкновения двух миров сохраняет актуальность, как и многое у Салтыкова-Щедрина.

А в цикле «Убежище Монрепо» (1878–1879) писатель пишет: «Я люблю Россию до боли сердечной и даже не могу помыслить себя где-либо, кроме России. Только раз в жизни мне пришлось выжить довольно долгий срок в благорастворенных заграничных местах, и я не упомню минуты, в которую сердце мое не рвалось бы к России. Хорошо там, а у нас… положим, у нас хоть и не так хорошо… но, представьте себе, все-таки выходит, что у нас лучше. Лучше, потому что больней. Это совсем особенная логика, но все-таки логика, и именно – логика любви».

Новатор

Литературное наследие Салтыкова-Щедрина – это десять сборников очерков, пять романов, две пьесы, два десятка повестей и рассказов, множество критических статей и даже сказки. Работоспособность невероятная! Если перечислить открытия Салтыкова-Щедрина в литературе, то покажется, будто их совершили несколько разных писателей. Центральные залы выставки объединены смысловыми блоками «Сила гротеска» и «Сила слова», которые погружают нас в самое сердце авторского метода, где реальность оборачивается абсурдом. И главным ударом по восприятию посетителей становится, безусловно, уголок, посвященный «Истории одного города» (1869–1870). Здесь – большой стеллаж и стол со множеством выдвижных ящичков, в которых хранится кое-что интересное: открывайте и смотрите! Это займет некоторое время, кстати. А между тем на вас будут глазеть сумасбродные личины глуповцев. И вдруг, среди бумаг с вензелями и письменных принадлежностей, выглянет градоначальник Дементий Варламович Брудастый по прозвищу Органчик, у которого вместо головы работает механический музыкальный ящик, воспроизводящий лишь две фразы: «Раззорю!» и «Не потерплю!» Здесь же представлены разные издания романа с едкими иллюстрациями Кукрыниксов (Михаила Куприянова, Порфирия Крылова и Николая Соколова), карикатуры Александра Долотова, Виталия Горяева и работы других художников. Посетителя эти образы могут ошарашить. «В книге четко сказано, что под глуповцами понимаются абсолютно все слои населения, – поясняет куратор. – И особое пространство выставки – вот такой архив города Глупова, в котором мы видим классификацию всех градоначальников: разные лица, разные типы и даже механическая голова Брудастого».

Конечно, мотив оживающих автоматонов бродил по страницам мировой литературы задолго до Щедрина. Можно вспомнить, например, механических служанок Гефеста из «Илиады» Гомера или куклу-автомат Олимпию из новеллы Гофмана «Песочный человек». Но если романтики использовали такие «персонажи» как символы обезличивания человека, то Салтыков-Щедрин трансформирует эту литературную идею в фантасмагорию: никто не видит ничего странного в том, что людьми правит заводная игрушка! Органчик – кульминация гротескного мира: лишенная разума власть, у которой не может быть рефлексии и способности к обновлению, мышление заменено набором фраз. Если устройство не зарядить программой, пустой ящик лежит на столе без дела, а фигура в вицмундире и без головы неподвижно восседает за рабочим столом. Этот механизм бессмертен и непобедим, как результат привычки людей к подчинению и страху перед свободой…

Салтыков-Щедрин создал принципиально новый для русской литературы жанр сатирического романа-хроники. Иван Тургенев назвал «Историю одного города» «драгоценным историческим материалом» и признался, что, читая его, «хохотал до чихоты». В 1881 году он же заметил о Салтыкове-Щедрине: «Знаете, что мне иногда кажется: что на его плечах вся наша литература теперь лежит». А вот литературоведы до сих пор не решаются однозначно классифицировать роман: то ли это политический памфлет, то ли трагифарс, предвосхитивший литературу абсурда XX века. Действительно, в основе произведения – летопись, официальный документ, компиляция архивных сведений, то есть реалистический жанр. Скрупулезно выстроена генеалогия глуповских градоначальников, каждый их шаг педантично зафиксирован. Но притворное почтение к официальному формату вскрывает бездну нелепостей. И автор здесь выступает как один из самых смелых языковых новаторов своего времени: повествование пронизано эзоповым языком, что сам Салтыков объяснял желанием литературы «жить и развиваться в условиях даже самой жесткой цензуры».

Один из самых любопытных экспонатов выставки (он же остроумный кураторский прием) – словарь неологизмов из произведений Салтыкова-Щедрина. Он занял 29 карточек – на каждую букву алфавита, кроме твердого и мягкого знака. Этих словечек – десятки. Некоторые из них органично присутствуют в нашем общении и сегодня: «головотяпство», «благоглупость», «злопыхательство», «мягкотелость», «халатность», «пенкоснимательство». Другие не вышли за пределы книг писателя: «умонелепствовать», «душедрянствовать», «белибердоносец», «праздношатайка». Почти афоризмами стали «премудрый пескарь», «торжествующая свинья», «игрушечного дела людишки», «ежовые рукавицы», «фанатики казенного пирога»…

Уже при жизни Салтыков-Щедрин был невероятно популярен, имел колоссальный авторитет, его новые публикации ждали с нетерпением. «Главное наследие Щедрина – слово, находившее и находящее живой отклик в умах современников и читателей последующих эпох, – считает Эрнест Орлов. – Именно это слово, рассмотренное в соотнесении с разными историческими периодами, и легло в основу выставочного проекта. Когда мы раскладывали в витринах журналы с его публикациями, то начинали читать их с любого места и не могли остановиться! Живой язык! Знаете, когда в 1884 году цензура закрыла журнал «Отечественные записки», он написал: «Единственная особа, которую я любил, – читатель, и ее у меня отняли под конец жизни». Поэтому вернуть читателя Салтыкову-Щедрину – это задача Литературного музея».

Абсурдист и идеалист

Важно понять особенность щедринского абсурда, заставляющую и сегодня прислушиваться к его голосу. Да, Салтыков-Щедрин, конечно, не был первым. Тут можно вспомнить ближайшего предшественника писателя – Николая Гоголя. Или припомнить, что элементы абсурда, гротеска и нелепого смещения смыслов встречаются уже в античных мистериях, а как литературный прием они расцветают в эпохи Ренессанса и Просвещения. Салтыков-Щедрин был хорошо образован и начитан, владел несколькими языками, он не мог не знать европейскую сатирическую традицию. Так что не зря современная критика сравнивала его с величайшими сатириками мировой литературы – Ювеналом, Рабле, Свифтом. Щедрин сумел продолжить в русской литературе и карнавальную гиперболу Рабле, и философскую иронию Свифта, но его гротеск был не игрой воображения, а рождался из досконального знания бюрократической кухни.

Как и многие его современники-реалисты, Михаил Евграфович не мыслил себя в категориях «абсурдизма». Но в одном из очерков, давшем название циклу «Убежище Монрепо», Щедрин почти за четверть века до Чехова (см.: «Русский мир.ru» №1 за 2010 год, статья «Как степь и море») набросал сюжетную схему, которая позже легла в основу знаменитого «Вишневого сада»: разоренный и беспомощный дворянин Прогорелов пытается сохранить родовое гнездо, но в итоге все равно продает свое имение выходцу из низов, купцу Разуваеву. Кстати, Чехов – едва ли не самый главный «продолжатель» щедринского взгляда на жизнь, только с иной интонацией. Но не единственный. Гротескные образы и сатира Салтыкова-Щедрина проложили дорогу Булгакову, Зощенко, Ильфу и Петрову, Платонову, обэриутам. Да, это уже бурный ХХ век, в котором творили новые абсурдисты, в том числе и европейские – Кафка, Беккет, Ионеску, Оруэлл… Они поняли, что самое страшное в системе – обессмысливание языка, когда начальник говорит одно, а делает другое; закон существует, но не действует; справедливость превращается в риторическую фигуру. И это не проблема конкретной страны, а вызов человеку мыслящему.

Но абсурд Салтыкова-Щедрина – это не ужас незнания, как у многих авторов, а ужас знания, что гораздо страшнее. Когда уже никому не хочется над собой смеяться…

Дар Салтыкова-Щедрина, пройдя сквозь горнило критики, вобрав гоголевскую сатиру и собственный чиновничий опыт, породил «Господ Головлёвых» (1875–1880) и «Пошехонскую старину» (1887–1889). После анатомии государства в «Истории одного города» писатель берется за тему семьи и проникает в темные глубины бессознательного: «Господа Головлёвы» – один из самых страшных русских романов. Имение Головлёво – территория духовного вырождения и распада, все здесь пропитано ритуалом, застыло в бесконечном спектакле лицемерия. Иудушка Головлёв наслаждается разглагольствованием о семье, долге, справедливости, любви к ближнему, христианском смирении, Боге. Однако его слова теряют смысл, высасывают жизнь из окружающих, оставляя пустоту и холод… Безусловно, напрашиваются параллели с бессмертной поэмой Гоголя. Николай Васильевич показывает, как люди становятся «мертвыми душами» в силу косности бытия, оплакивает мир, но в финале выводит Русь-тройку в метафизическую высь, надеясь на чудесное преображение. Это пусть туманный, но все-таки выход. А Щедрин показывает, как люди сами день за днем убивают в себе человеческое. Это омертвение – результат их собственного выбора, и уже нет ни утешения, ни надежды. На смену отдельным «мертвым душам» пришли целые «моровые поветрия» – «язва либерализма, язва празднословия», пожирающие массы. В «Господах Головлёвых» трагедия омертвевшего слова нашла почти библейское выражение, продолженное автором и в «Сказках для детей изрядного возраста». Последние – не детское чтение: за звериными масками эти притчи скрывают сатиру, недопустимую в прямой публицистике.

Тут необходимо отметить важную деталь. Раньше в русской литературе «маленький человек» – Самсон Вырин у Пушкина или Акакий Акакиевич у Гоголя – существовал отдельно. То же самое можно сказать и о «лишнем человеке» – Чацком у Грибоедова или Печорине у Лермонтова. Щедрин же воплотил абсолютно новаторскую идею, создав новый тип героя, чья трагедия заключается не в байронической тоске или социальной приниженности, а в их совокупности: он и «маленький», и «лишний» одновременно! И это сочетание обрекает человека на страдание от собственной ненужности, пассивность перед лицом чиновничьей машины, полную бездеятельность в осознании окружающей пошлости и бессмысленности существования. Он не может ничего изменить. Пожалуй, в этом заключается главное открытие Салтыкова-Щедрина: впервые в русской литературе «маленький» и «лишний» человек срастаются в цельный тип внешне ничтожного и внутренне опустошенного героя. За столь сложным синтезом автор видит не просто сатирическое обличение отдельных социальных типажей и масок, это вопрос существования человека, утратившего власть над своими словом и поступком…

***

Михаил Евграфович вышел в отставку в 1862 году, переехал в Москву, намереваясь издавать свой журнал, но попытка не удалась. Вернувшись в столицу, он в 1863-м стал одним из редакторов «Современника», а через год возобновил службу и до 1868 года управлял Казенной палатой в Пензе, затем в Туле и Рязани. С начала 1868-го Салтыков начал работать в редакции «Отечественных записок» и вскоре, оставив государственную службу, целиком посвятил себя журналу. После смерти Николая Некрасова в 1878 году он возглавлял издание вплоть до его закрытия. Все написанное им в те годы публиковалось в «Записках» – это стало главным делом его жизни.

Весной 1889 года врачи констатировали у писателя осложнения после обычной на первый взгляд простуды, и 10 мая Михаила Евграфовича не стало. Умирая, он просил сына любить и беречь мать – Елизавета Аполлоновна ушла из жизни в 1910 году. Согласно последней воле Салтыкова-Щедрина, его похоронили рядом с могилой Ивана Тургенева, в северной части петербургского Волковского кладбища, на «Литераторских мостках». Через год после его смерти была издана «Пошехонская старина»…

Прошедшие столетия не умалили злободневности высказываний Салтыкова-Щедрина. И в этом кроется парадокс его дара: наследие писателя – это не «бронзовый памятник». Читая его произведения, мы слышим голос сегодняшнего дня. Но смогли ли мы услышать его пророчества в своей предельно личной зоне ответственности? Думается, это и есть главный урок писателя «многосторонней силы».