Арина Абросимова Десять лет назад сценарист и режиссер Андрей Шальопа снял «28 панфиловцев» – фильм, который полюбили миллионы зрителей, причем не только в России. Этим летом вышла в прокат вторая его картина, рассказывающая о легендарной советской летчице, асе-истребителе Лидии Владимировне Литвяк, которая погибла в битве за Донбасс в 1943 году. Мы говорим с Андреем Шальопой о том, почему сейчас так сложно снимать хорошее кино о Великой Отечественной войне, нужны ли нам фильмы об СВО и чем грозит киноискусству нынешняя эпоха продюсерского кино.
Фото из архива Андрея Шальопы.
– Андрей, поздравляем вас с юбилеем первой картины и выходом новой – столь масштабной и важной. После огромного зрительского успеха «28 панфиловцев» государство как-то помогло вам в создании фильма «Литвяк»?
– Государство очень помогло! Бюджет картины был довольно большой, и его основная часть – средства, предоставленные государством. Помогли и Фонд кино, и фонд «Военкино» при Министерстве обороны. Причем я ведь человек, не имеющий специального режиссерского образования, но никто не спрашивает у меня диплом. Фонд принимал решение, опираясь на мой предыдущий опыт, изучив сценарий и сам проект. То есть я полагаю, что мое государство рассматривает меня как ценного человека и выделяет мне на невозвратной основе огромные деньги. Огромные! Единственное, из-за чего могу немного поплакаться: нам довольно долго их выделяли, в несколько траншей. Впрочем, мы не останавливались: даже если не могли снимать, продолжали работать. «Литвяк» – очень большой проект по количеству съемочных смен, и, когда деньги появлялись, мы снимали на том участке, где в данный момент получалось это делать. Отчасти это одна из причин, почему фильм так долго был в производстве – шесть лет. А могли бы уложиться в четыре года.
Белая Лилия
Лидия (Лилия) Литвяк – самая результативная женщина-пилот Второй мировой войны, Герой Советского Союза. В неполные 22 года погибла в воздушном бою в ходе Донбасской наступательной операции.
Родилась в Москве 18 августа 1921 года. Ее отец – железнодорожный рабочий – был репрессирован в 1937-м. С 14 лет девушка занималась в Кировском районном аэроклубе столицы, в 15 – совершила свой первый самостоятельный полет. Окончила Херсонскую авиационную школу, затем работала в Калининском аэроклубе Осоавиахима. В октябре 1941-го была мобилизована в «женский авиаполк» в составе 144-й истребительной авиационной дивизии ПВО. В сентябре 1942 года ее отправили на Сталинградский фронт. После того как она сбила первый немецкий самолет, на капоте ее машины была нарисована белая лилия. Тогда же она получила прозвище Белая Лилия Сталинграда, а ее позывным стало имя Лилия. В феврале 1943-го Литвяк была награждена орденом Красной Звезды. В мае того же года погиб муж Лидии – Герой Советского Союза летчик Алексей Соломатин. Летом 1943-го Литвяк не вернулась из боя. Обстоятельства ее гибели неизвестны. Однополчане продолжали поиски летчицы и после войны. В итоге удалось выяснить, что Лидия Литвяк была похоронена в братской могиле в селе Дмитровка Донецкой области: ее останки нашли местные жители у хутора Кожевня и в июле 1969 года захоронили в братскую могилу. В мае 1990 года президент СССР подписал указ о присвоении Лидии Владимировне Литвяк звания Героя Советского Союза посмертно.
– «28 панфиловцев» вы делали дольше?
– Сценарий я написал в 2009 году, но долго не мог найти никаких денег. На первые смены мы вышли только в конце 2013 года, довольно быстро сняли, постпродакшн длился почти полтора года, и фильм вышел на экраны в 2016-м. Понимаете, просто мы тогда все делали в первый раз, изначально не знали, насколько нам хватит средств, поэтому и лимита особого не было. Бюджет рос, и я каждый раз искал новые деньги. Нам очень помогли Министерство культуры РФ и «Казахфильм», но основную часть денег дали инвесторы – ребята, которые делают игру «Гром войны». Они прикрывали нас до конца и в итоге закрыли нам бюджет. В этом плане на картине «Литвяк» было гораздо сложнее: материальная помощь от бизнеса пришла только в самом конце – нам очень сильно помогла компания «Кефир» из Волгограда. Просто дали нам денег на завершение фильма.
– Ежегодно накануне 9 Мая на экранах царит военная тема: к празднику снимается много новинок, но зачастую качество этой продукции вызывает вопросы. И у меня впечатление, что вы своим выбором и своими фильмами отвечаете на это явление. Редко делают искренние картины, когда люди сознательно подходят к теме войны и своим творчеством говорят: ребята, настоящее кино о реальных подвигах нужно снимать не для галочки, а с душой. Но, увы, кажется, «опусы для галочки» быстрее находят и бюджет, и помощь, и экран для проката…
– Так и есть. Не то чтобы я хотел кому-то ответить. Просто есть важные темы, о которых нужно снимать хорошее кино. Знаете, одновременно вместе с нашим фильмом «28 панфиловцев» вышел четырехсерийный сериал об этих же событиях – «Последний рубеж». Я редко критикую коллег по цеху, но скажу прямо: он плохой. Я не хотел бы, чтобы и полный метр об этих героях был таким же. И если бы я не снял фильм «Литвяк», я уверен, была бы снята другая лента про эту летчицу. И с большой вероятностью она была бы плохой. Потому что, с моей точки зрения, наше современное кино про войну – плохое. Ну, это на мой вкус.
– Соглашусь. Но почему оно плохое, как вы думаете?
– Мне представляется, что из нашего кино произошло «вымывание» творцов. Они остались в маленьких, малобюджетных проектах, где люди с огромным трудом пытаются добыть средства, чтобы создать что-то настоящее. Это независимое кино, там реальные творцы, готовые вкладывать в проект душу и сражаться за свое видение. Правда, таких людей немного. Однако и в этой сфере снимается не так много хорошего. Да, творить-то они творят, они самостоятельные, но важно, чтобы за их плечами была Школа. И не только у авторов сценария, но и у операторов, и у художников-постановщиков, и у режиссеров. А Школы нет.
– Советские фильмы о войне – практически все эталонные. А потом наступили 1990-е, 2000-е, 2020-е годы – и буквально в каждом десятилетии у нас другое кино…
– Скажу так: смотришь иногда современное кино о войне и вообще не веришь актерам. Но это не их вина. У нас много хороших актеров, которые могут прекрасно сыграть героев военных лет. Просто задача должна стоять именно такая. И ребята сами должны понимать, ради чего они это делают. Я уверен, один и тот же актер, которому ты совершенно не верил в одном фильме, при другом режиссере, при другом сценарии, при другом подходе прекрасно сыграет роль. Но пока – так. Это проблема режиссеров – их образования, дарования, личного отношения. Скоро с СВО вернется много людей, вот их и надо будет расспросить: похоже на правду то, что у нас снимают про войну? Хотя бы немного? Думаю, вообще непохоже.
– В советское время было режиссерское кино. Режиссер был главным человеком, который сам писал сценарий или принимал участие в его подготовке. Кино создавалось по зову сердца, со знанием материала – многие ведь сами сражались на фронте. К сожалению, сейчас эпоха продюсерского кино…
– Да, продюсеры принимают решение о том, какой продукт им нужен. Пока в российском кинематографе с продажами большие проблемы: зрителей мало, рынок маленький. И на самом деле кино о войне, как я вижу, в большей степени делается для галочки. Такое кино не является кассовым. Фильмов про войну, которые собрали большую кассу, практически нет, за исключением «Сталинграда», «Т-34» и лент, которые усиленно раскручивают федеральные телеканалы, тотально заливая их рекламой весь свой эфир. И тогда для людей это событие становится заметным, они идут в кинотеатры, видят, что называется, знакомый бренд и покупают билеты. Но даже в этом случае такие могучие системы, как Первый и Второй каналы, далеко не всегда могут раскрутить большие кассовые сборы.
– Почему же так? Зрителю кино о войне не нужно, не интересно, надоело?
– Я считаю, что на самом деле военная тема, во-первых, востребована. Во-вторых, она будет востребована всегда. Всегда! И на нее всегда будут опираться. Ну, только если – не приведи, Господи! – новое какое-то гигантское событие не перевесит ее значимость. Надеюсь, такого не случится. Если мы будем жить в мире, то Великая Отечественная война так и останется самым значимым историческим событием. И связанных с войной тем на наш век хватит. Столетиями еще будут рассказывать о той войне. Столетиями!
Другое дело, что выросла особая публика, которая довольно спокойно и безразлично относится к тому, что на киносеансе люди разговаривают в полный голос, едят что-то, смотрят в телефоны… Культура похода в кино очень изменилась. Никакого удовольствия не получаешь от просмотра фильма при такой обстановке в зале!
Я думаю, есть, условно говоря, 4–5 миллионов постоянных зрителей кинотеатров – вот они, собственно, фильмам в прокате приносят всю кассу. А из остальных 140 миллионов потенциальными зрителями являются, наверное, еще миллионов 20. Но они просто не ходят в кино, ведь им покажут то, что они видели многократно, а еще там будут чавкать, разговаривать, бродить между рядами с фонариками и светить мобильниками в глаза тем, кто сидит сзади. Однако именно им интересно кино про войну, их не меньше, чем постоянных зрителей в современных кинотеатрах…
– Но сейчас на афишах кинотеатров только сказки, они идут в прокате бесконечным потоком…
– Я в кино бываю крайне редко, потому что 99 процентов материала, который там показывают, не выдерживает критики в принципе. На самом деле российский кинематограф сейчас так же, как и в США, основывается на развлекательном кино. С точки зрения роста индустрии в этом есть плюс, но с точки зрения культуры – это плохо. Опять же, продюсеры – это, по сути дела, коммерсанты, их задача – сделать такой продукт, который съест зритель. Причем они выбирают такого зрителя, которого легко накормить этим самым продуктом. Изначально продюсеры должны привлечь какое-то количество денег на создание фильма, вернуть большую часть этих средств за счет государственной субсидии и оставшуюся часть, если там есть возвратные деньги, постараться отбить в прокате. В основном стремятся привлекать невозвратные спонсорские деньги, осваивают бюджет и тогда, по большому счету, уже не очень-то боятся провала. Есть сегменты, где люди тратят небольшие деньги на кино, например на сериальный формат, и как-то их продажами на телеканалы отбивают. Но в обоих случаях заинтересованности в том, чтобы сделать по-настоящему хороший проект, произведение искусства, ни в той, ни в другой схеме, как вы понимаете, нет. Зрительский-то запрос есть, но он не будет удовлетворен. Только если случайно.
– Наверное, даже нет смысла говорить о незаинтересованности продюсеров в появлении произведений киноискусства. Но почему они игнорируют зрительский запрос?
– К сожалению, сегодня для этого пока нет политической воли, которая могла бы изменить ситуацию. Конечно, она будет, это вернется, потому что так, как сейчас, уже невозможно. С моей точки зрения, кино – это колоссальное оружие! Не менее важное, чем боевое оружие на фронте, а может быть, даже и важнее. Национальное кино, культура, идеология совершенно точно должны быть в приоритете. Такая воля, которая настаивала бы не только на содержании условных галочек, но и на качестве произведений, должна транслироваться сверху. Ну не может быть кино такого качества, которое сейчас у нас выходит, это позор! Смотришь голливудский фильм – а он ведь тоже снят ради денег – и понимаешь, что наше кино с ним несопоставимо! В какой-то момент то же самое осознали, например, китайцы. И сейчас китайское кино показало всему миру, во-первых, кто такие сами китайцы, во-вторых, как они могут снимать отличное кино. Мы тоже должны к этому прийти. Мы должны делать грандиозные проекты, которые увидит весь мир! Сейчас таких пока нет.
– Есть государственная программа «Время героев» – это те защитники Отечества, кто был на СВО. То есть мы живем именно во время героев, рядом с ними, под их защитой. И в общем-то стоит задача создавать и показывать людям фильмы о нынешних событиях, с которыми столкнулась наша страна. Есть ли у вас желание работать с этой сложнейшей темой?
– Знаете, это классный вопрос! И, конечно, я на эту тему много думал. Дело в том, что я еще работаю в программе «Автор». Раньше она входила в общую программу Фонда кино, а сейчас это отдельный проект, в рамках которого пытаются находить и готовить хороших сценаристов. Это очень серьезный конкурс. Ищут талантливых ребят, приглашают их, дают им стипендии, подписывают контракты на год. За это время стипендиат должен написать сценарий, его работу сопровождает редактор. Я работаю одним из таких редакторов. В прошлом году у меня в группе было семь сценаристов. Было написано несколько сценариев, связанных с СВО, – на мой вкус, это очень хорошие работы. Несколько сценариев просто отличные.
Честно говоря, поначалу я не хотел в этом участвовать, не хотел заниматься именно этой темой. Потому что считаю, что она, во-первых, очень болезненная. Во-вторых, давайте зададимся вопросом: кому и что мы хотим показать? Вот мы снимаем кино, артисты играют про войну. Но в нашей стране огромное число людей, которые сейчас на этой войне сражаются. На самом деле! Мы все испытываем это психологическое давление, нам хочется, чтобы война закончилась. Хотим ли мы смотреть еще и художественное кино про это? Сложный вопрос… Я был не уверен.
– А почему мы не хотим? С первых лет Великой Отечественной войны снимались фильмы о ней, зрители их ждали, многие люди смотрят их и сейчас…
– Да, это так. Но мне раньше казалось, что люди, наоборот, хотят сейчас увидеть выход из настоящего. Хочется, чтобы культура говорила: «Ребята, есть выход!» – и показывала направление, куда нам идти. То есть я считал, что такое кино сейчас снимать рано, потому что это история нынешнего времени и об этом говорить со зрителем пока бессмысленно… Но теперь я думаю, что был неправ. По целому ряду причин. В нашей сценарной группе был один из авторов, который воюет на СВО. Он написал великолепный сценарий о событиях, очевидцем которых являлся. Очень умный, талантливый человек. Так вот, когда шла защита его сценария перед продюсерами, я понял, что он хочет говорить про свою войну, ему это важно. А раз так, значит, есть и другие люди, которые пережили то же самое и хотят рассказать об этом тем, кто не знает. И более того, они на самом деле готовы и хотят увидеть на экране героев, которые похожи на них. Увидеть подтверждение, что ли, этой их жизни, этого времени, переживаний, эмоций… Для них необходимо запечатлеть это на экране.
– Но это сценарная лаборатория или все-таки программа доводит проекты до зрителя? Вот талантливые ребята написали очень хорошие сценарии об СВО, а фильмы по ним будут снимать?
– Конечно, не поручусь, но очевидно, что если продюсеры берут эти сценарии в разработку, то у таких проектов сильно повышаются шансы на госсубсидию от Фонда кино. Скорее всего, эти проекты получат приоритетную поддержку. Все заинтересованы в хороших сценариях. Кстати, ребята, которые делают программу «Автор», – бывшие сотрудники Фонда кино. Это хорошая программа и классная команда, большие молодцы. Мне очень нравится это грандиозное дело. И мое мнение изменилось: теперь я считаю, что СВО – это по-настоящему важная тема и создавать такие фильмы нужно прямо сейчас. Более того, это очень важно еще и с точки зрения международного влияния культуры. Наша национальная культура должна быть инвазивной. Мы должны распространять ее на весь мир. Все должны знать, каковы мы, кто мы такие. Мы должны рассказывать об СВО во всех странах. И, конечно, в самой России. Национальное кино должно именно так работать. Знаете, у нас ведь сейчас нет национального кино. Потому что мы везем на международные фестивали и киносмотры «Чебурашку»… И я не знаю, стоит ли об этом писать, но это нельзя показывать. Потому что люди в других странах посмотрят это кино и решат, что мы – такие. Ну а мы не такие! Это неправда! А настоящее национальное кино, которое делалось бы с горячими сердцами и холодными головами для страны и для того, чтобы его видели другие народы, сегодня редкость. Таких фильмов мало.
– Вы такое кино сами делаете. Очевидно, у вас это внутренний отклик, неравнодушие…
– Да, это наш личный выбор: мы хотим про наших героев смотреть именно такое кино, какое мы и делаем! У меня есть друзья, есть команда единомышленников, с которыми мы работаем вместе. Мне лично важно и нужно, чтобы фильм о панфиловцах был вот такой, а не абы какой. И мне лично нужно, чтобы фильм про Лидию Литвяк был вот такой. Поэтому я за это и берусь и считаю, что обе эти наши картины надо показывать за рубежом. Кстати, могу сказать, что «28 панфиловцев» посмотрели во многих странах: он дублирован на множество языков, показан по центральным каналам. Дублированный фильм! Даже на немецком – это очень… необычно. И классно! Я считаю, что это кино как раз и показывает всему миру, какие мы. То же касается и фильма «Литвяк» – его должны посмотреть все люди за рубежом. Пусть они увидят, какие мы красивые, какие мы мужественные, какие мы добрые! Пусть они посмотрят кино и узнают, как мы можем любить.
– Так и напрашивается сравнение двух ваших картин: тема войны, реальные события, высокий героизм, о котором уже в те годы писали в прессе с фотографиями героев – их знали в лицо и на фронтах, и в тылу… Но если ваша первая картина – суровое мужское кино, то вторая – с мелодраматической линией, чтобы показать суть героини, ее непрожитую женскую судьбу…
– Фильм о 28 панфиловцах – это история боя, и зритель сосредоточен на том, как люди сражаются. Классический сюжет по Борхесу: защитники крепости. Там нет места для какой-то лирической линии. А в сюжете фильма «Литвяк» проявляется история ее роста, ее судьбы, которая превратила хрупкую молодую девушку в легенду. Очень короткая история жизни, в которой романтическая линия с Алексеем Соломатиным – неотъемлемая часть судьбы и биографии Лидии Литвяк. О ней, к сожалению, мало что известно. С тех пор как Литвяк после боя пропала без вести, ее имя постепенно стало забываться, а биографов как таковых у нее не было. Только спустя много лет после войны нашлись люди, которые хотели сохранить память об этой удивительной девушке.
– В любом советском фильме о войне отдельным титром идут консультанты – генерал-майоры, полковники. А сейчас найти в титрах имя консультанта-профессионала – редкость. Люди всё интерпретируют по-своему: «Я так вижу, это мой взгляд, не хотите – не смотрите». Вы ведь тоже свой взгляд даете, но он – ответственный и честный. Если говорить о трактовке военных событий и жизни героев, у которых есть биография, подвиг и родственники, то где границы допустимого в переписывании реальной истории?
– Понимаете, сюжетов-то мало, четыре всего, если верить все тому же Борхесу (речь об эссе Хорхе Луиса Борхеса «Четыре цикла», в котором выдвигается тезис, что вся мировая литература стоит на четырех базовых сюжетах: осада города (Троя); возвращение домой, путешествие заблудшей души (Одиссей); поиск героем себя, материальных или духовных сокровищ (Ясон, путешествие аргонавтов); жертвоприношение Бога или богоподобного существа. – Прим. ред.). И можно одну и ту же историю рассказать в любом контексте сюжета. Вот зачем ты берешь именно исторический фон: события Великой Отечественной войны, или революции, или Смутного времени? Возможно, ты хочешь рассказать о той эпохе. Но если так, разберись, как она была устроена. Это же невероятно интересно! Более того, познавательно! Люди, которые будут смотреть это кино, по идее, должны получить визуальную информацию об эпохе и запомнить ее. Я считаю, что у исторического кино однозначно есть образовательная функция, поэтому врать нельзя даже в деталях. Это неприлично. Если только ты сразу же не задаешь иные правила игры. Помните, был хороший американский фильм «История рыцаря»? Как поступил режиссер? Фон – Средневековье, но в первых же кадрах зрителю намекают, что это фэнтези: турнир рыцарей проходит под песню Qween. То есть изначально задано такое пространство – и нет вопросов. Точно так же, в принципе, можно делать историческое кино в виде псевдоисторического, но только надо сразу же зрителю объяснить эти правила: «игра на тему». Кстати, есть российский фильм «Шпион», где выстроен именно такой псевдоисторический контекст: создатели честно сразу показали, что это – фантазия.
– Комикс на тему Второй мировой войны.
– Да, комикс, какая-то мультяшная история. Претензий нет: нам не заявляют, что это историческое кино. А когда создатели говорят, что сняли исторический фильм, а там просто непонятно, что творится… Это странно.
– Но если про подвиг 28 панфиловцев есть легенда и есть правда, то у Лидии Литвяк, как вы говорите, биографа вообще нет. Значит, в обоих ваших фильмах есть элементы апокрифа?
– Все, что мы снимаем, – это апокрифы. Ведь драматургия жизни устроена иначе. Например, вот вам, грубо говоря, сюжет: ты просто много работаешь – и приходишь к результату, успеху. Но если так об этом рассказать в кино, то будет неинтересно. Ну, может быть, кому-то интересно, но людям, как мне кажется, даже в обычном рассказе нужна драматургия. Мы рассказываем кому-нибудь историю из жизни и при этом все равно что-то выдумываем.
Если говорить конкретно про Лидию Литвяк, то в нашем фильме все исторические факты соответствуют и местам, и событиям, почти все персонажи – невыдуманные. Просто есть истории подтвержденные, а есть истории неподтвержденные – легенды. Но они не опровергнуты, вот в чем дело. Я тоже ими пользовался. В интернете есть отзывы людей, которые пришли в кино на наш фильм, хорошо зная о Лидии Литвяк. Они пишут, что с интересом узнавали и героев, и события из реальной истории… Я так делаю кино. Если мы показываем самолеты, значит, авиаторы нас поймут. Если показываем воздушный бой, то те, кто в этом участвовал, скажут: все так и было. Если показываем цветы, ботаник посмотрит и скажет, что все правильно. И так далее. Вот наш подход. Но, конечно, мы тоже делаем ошибки, однако максимально стараемся, чтобы зритель, увидев на экране элементы того, в чем он хорошо разбирается, верил бы нам.
– Небо у вас в картине восхитительное. Силуэты влюбленной пары, рядом самолет, ночь, звездное небо – вы долго держите такие кадры. На большом экране это выглядит потрясающе!
– Надо сказать, что пока мы не начали снимать картину «Литвяк», я никогда не бывал в степи. Бывал в горах, в лесах, на реках, на море, но в степях я не был. Не знаю, были ли вы в степях, но это как море, только это земля и бескрайние просторы. Невероятно трогает душу. И много красивого неба. Пилоты, которые там жили и воевали, именно эту картину видели и на земле, и с высоты. Мы снимали немного восточнее Оренбурга, это те же широты, где летала Лидия Литвяк над Сталинградом, – степи выглядят точно так же. Понимаете, вокруг тебя такая красота! А наши герои в этой красоте воюют, их жизнь наполнена потерями, болью, лишениями, риском… На мой взгляд, это пронзительно.
– На просмотре фильма у меня возникла в памяти параллель с небом Аустерлица и раненым Андреем Болконским, который смотрит ввысь и думает, что все – суета, пустота, обман, кроме вот этого бесконечного неба. Классическая тема: небо и человек. Но Тот, кто организовал всю нашу жизнь, смотрит, как мы все копошимся и страдаем, как лежит князь Андрей и Платон Каратаев, и Лидочка Литвяк, и Зоя Космодемьянская… Лежат на Куликовом поле и Бородино, под Волоколамском и Ржевом, в степях Донбасса и на высоком берегу Севастополя – и смотрят в небо… Страшно люди живут на свете. А небо – безразлично?
– Я не согласен с тем, что Богу безразлична наша судьба, это, конечно, не так. Другое дело, что нам неизвестен Его замысел. И мы его никогда не угадаем. Но замысел, безусловно, есть. По крайней мере, мой опыт мне это подсказывает.
Люди часто приходят к Богу, когда им плохо. Это естественный путь. Вот случается какая-нибудь тяжелейшая ситуация, потеря, или страх потери, или что-то еще, когда не остается никакой надежды, – и люди приходят в церковь. Это частый случай. Но только Богу видно, кто и насколько сильно верит в Него. Мне тоже довелось пройти через «долину смертной тени», так сказать. В этот момент ты думаешь: «Господи, достаточно ли я верю в Тебя, чтобы Ты пришел мне на помощь? Ты один можешь что-то поменять!..» Я хочу сказать, что в такие периоды ты очень хочешь верить, но сомневаешься. А вот когда ты испытываешь счастье – все наоборот. Я понимаю, что действительно верю в Бога, потому что вот оно – чудо, и я испытываю острое желание Его поблагодарить. Ну, благодарить Бога мы не можем, потому что не можем одарить Его благом. Но мы можем Его славить, то есть дарить любовь…
