Две жизни, одна судьба

О жизни и делах Саввы Васильевича Ямщикова журнал «Русский мир.ru» беседует с его вдовой – актрисой, солисткой балета Кировского театра, организатором художественных выставок и основателем собственного театра Валентиной Михайловной Ганибаловой. Сегодня она делает многое для увековечивания памяти своего мужа, в том числе посвящает ему выставки живописи и скульптуры. В 2025 году вышла книга воспоминаний Валентины Михайловны «Мой путь».

Фото из личного архива Валентины Ганибаловой.

– Валентина Михайловна, не могу не спросить о вашей балетной судьбе, о Кировском театре. Почему, являясь ученицей великой Наталии Дудинской, исполнив почти все главные партии, включая Одетту – Одиллию в «Лебедином озере», вы не приобрели положение примы?

– Я родилась в Ташкенте, никто в семье не был связан с балетом. У нас даже телевизора не было, я и представления не имела о том, что есть такое искусство. А у нас во дворе жила Эльга Оськина. Она преподавала в балетном училище и посоветовала моей маме меня туда отдать. Помню экзамен: когда мне стали ноги поднимать, сгибать и разгибать, мне было больно и неприятно. Приняли меня неохотно. Но через три месяца я уже стала первой в классе педагога Валентины Проскуриной. А потом ташкентское землетрясение (26 апреля 1966 года. – Прим. ред.) разделило мою судьбу на две части. После землетрясения и театру, и нашему училищу требовался серьезный ремонт. И тогда нас отправили на гастроли в Кировский театр Ленинграда. Меня там заметили. И я оказалась в Вагановском училище, в классе народной артистки СССР и выдающегося педагога Наталии Михайловны Дудинской.

Воспитывали нас в Ташкенте так, как это было принято в советское время. Учили тому, что надо много трудиться. Если ты будешь трудиться и прилично себя вести, то у тебя будет все хорошо. С таким настроем я и приехала в Ленинград. Но там было все иначе. В театре оказалась своя жизнь.

– Что вы имеете в виду? Нужно было примкнуть к определенной группе коллег, не быть одиночкой? Интриги?

– Начиналось у меня все хорошо, поскольку я еще ни для кого не представляла опасности. Пять лет все шло, так сказать, по нарастающей. А затем я выступила в Москве, на Всесоюзном конкурсе артистов балета. Потом меня поставили открывать гастроли Кировского театра в Испании «Лебединым озером». Не всем это понравилось, я стала вызывать опасения у коллег, и началась типичная театральная жизнь. Понимаете, как бы ты ни трудилась, но если у тебя нет линии поведения и общения, принятого в театре, то ты в эту систему не войдешь. А выбор-то небольшой: либо ты становишься частью этой системы, либо ты в нее не входишь. И тогда получаешь по голове. Знаете, уже став женой Саввы Ямщикова, я познакомилась со Львом Николаевичем Гумилевым. И он рассказывал, как на него писали доносы коллеги-ученые. Это на него-то – талантливого историка, этнографа, человека с непростой судьбой! На меня и подавно артисты балета доносы писали. Однако не будем об этом.

Вот, к примеру, когда я ездила на гастроли в свой родной Ташкент, там все было примитивнее. То ноты пропадали, то дирижера не было, то пианистка боялась сесть за рояль, а костюмерша не хотела костюм на мне застегивать… В Кировском театре так – в открытую – не действовали, там все происходило тихо, за спиной. А Большой театр был более открытый и свободный в этом плане.

– Потому что там больше спектаклей идет и афиша разнообразнее?

– Когда я работала в Кировском театре, там давали тридцать балетных спектаклей. А в Большом тогда очень маленький репертуар был: пять-шесть спектаклей Юрия Григоровича и три спектакля Майи Михайловны Плисецкой. В Большом я выступала два раза.

В Кировском театре я перетанцевала почти все партии, у меня было довольно широкое амплуа – от лирики до трагедии. Я могла танцевать и Жизель, и Мехменэ Бану. Так что я не хотела переходить в Большой – на три спектакля после двадцати. Осталась в Кировском театре, старалась работать со всеми балетмейстерами, соглашалась выезжать на все концерты, заменяла заболевших балерин, то есть ни от чего не отказывалась. Объездила всю страну. Не была только на Сахалине и Камчатке.

– Как вы познакомились с Саввой Васильевичем Ямщиковым? Известно, что он дружил с солистом Большого театра и балетмейстером Владимиром Васильевым. Видимо, он вас и познакомил?

– В свое время было модно иметь жен-иностранок. У Высоцкого была Марина Влади, у Саввы – Велина, дочь болгарского посла. Потом началась мода на манекенщиц, они тоже за границу выезжали, хорошо одевались, красивые были. Два года Савва был женат на манекенщице Сарме, очень яркой латышке. А потом началась мода на балетных…

Володя Васильев сказал Савве: «На Всесоюзном конкурсе есть девочка интересная. Посмотри. Я тебе советую». Ямщиков пришел. И утомился смотреть подряд шесть па-де-де черного лебедя – это же конкурс! Он сказал Васильеву, что больше не может видеть одно и то же и хочет уйти. А Володя заставил его остаться: «Нет, ты дождись, посмотри». Он дождался, посмотрел. И решил со мной познакомиться. Разыскал своего друга Юру Ковалева из Петрозаводска, тоже балетного. Юра ко мне подошел и говорит: «Тебя в свою мастерскую приглашает очень интересный человек». Ну, конечно, мне было любопытно посмотреть мастерскую Ямщикова, познакомиться с известным человеком.

Защитник культуры

Художник-реставратор, историк искусства, культуролог и публицист Савва Васильевич Ямщиков родился 8 октября 1938 года в Москве в старообрядческой семье. В 1956–1958 годах работал грузчиком-такелажником на Московском заводе внутришлифовальных станков. В 1962-м Ямщиков окончил вечернее искусствоведческое отделение исторического факультета МГУ. Во время учебы на втором курсе, в 1959 году, получил от преподавателя техники живописи и реставрации Виктора Филатова предложение поработать во Всероссийском реставрационном центре (Центр Грабаря), который тогда располагался в здании Марфо-Мариинской обители в Москве. В 1959–1979 годах Ямщиков работал там художником-реставратором в отделе иконописи. С 1983-го заведовал отделом и являлся ведущим научным сотрудником центра. Савва Васильевич много ездил по русской провинции, отыскивал и реставрировал иконы, обследовал музейные фонды, составил «Опись произведений древнерусской живописи, хранящихся в музеях РСФСР». Ямщиков вернул из забвения имена многих художников, спас сотни икон. Он много лет вел на телевидении авторскую программу «Служенье муз не терпит суеты», издал немало книг и художественных альбомов.

– Как Савва Васильевич сумел произвести на вас впечатление? У вас же столько поклонников было…

– Да, поклонников было много. Но Савва – неординарная личность. И дело не в особой мужской привлекательности. Фигура у него была специфическая: в детстве он перенес полиартрит, его лечили гормонами, нарушили обмен веществ. Он страдал по этому поводу, носил свободную одежду, чтобы полнота была не слишком заметна. Знаете, его Василий Шукшин хотел снимать в «Степане Разине», считал, что Савва – такой яркий типаж. У него было то, что всегда привлекает, – образованность, широта мировоззрения.

Чтобы меня покорить, Савва выбрал правильный ход: позвал меня в кинотеатр на фильм «Андрей Рублев». Он ведь был консультантом на этой картине. Причем Савва, которому тогда было 27 лет, режиссеру Андрею Тарковскому говорил: «Возьмите профессора». А Тарковский отвечал, что ему нужен консультант с молодым взглядом. Они были сверстниками, им было легче понять друг друга.

Я считаю, что «Колокол» – последняя новелла этого фильма – это шедевр. Между прочим, Тарковский не видел в ней в главной роли Николая Бурляева. А Савва ему сказал: «Я с тобой спорю на ящик коньяка, что ты все равно его снимешь». И действительно, Бурляев очень хорошо сыграл роль Бориски. В итоге они с Саввой подружились. А Анатолию Солоницыну, который исполнил роль Андрея Рублева, Савва посоветовал до съемок месяц не разговаривать. Солоницын так и сделал.

Тот поход в кино покорил меня еще и потому, что Савва рассказывал о съемках. А в остальном… Ничего особенного он не дарил. Цветы присылал на спектакли. Он же работал в Реставрационном центре имени Грабаря. У меня в тот момент была зарплата 350 рублей, а у него – 120. Он обожал в командировки ездить, потому что суточные платили. Он не был богатым.

– А какие-то частные заказы он брал на реставрацию? Сам коллекционировал иконы?

– Индивидуальное предпринимательство в советское время не поощрялось. Тем более с иконами… Он реставрировал только то, что ему давали в «Грабаре» (Всероссийский художественный научно-реставрационный центр им. академика И.Э. Грабаря. – Прим. ред.).

Реставрацией он начал заниматься в Петрозаводске, куда ездил еще студентом. В местном музее изобразительных искусств привел в порядок около сорока икон. Вы же понимаете, это было богоборческое время. Иконы, которые Савва из своих поездок по деревням привозил, он в музейный подвал складывал. В этом музее в октябре 2023 года, к 85-летию Саввы, прошла выставка. Она называлась «Савва Ямщиков. Дар реставратора», в экспозиции тогда представили иконы, которые он реставрировал в юности.

Позже Савва часто ездил в командировки по провинциальным музеям, делал описи икон, хранившихся в их фондах. А дома у него не было ни одной иконы. Савва всегда говорил, что хорошие иконы должны находиться в музеях, а плохих он дома не держит.

Его мастерская располагалась во Всеволожском переулке, в ней он работал вместе с другими реставраторами из «Грабаря». На стенах висели картины, которые ему дарили друзья-художники. Когда я в первый раз туда попала, то увидела, что весь коридор был увешан графикой Красного, работами Купермана, Воробьева, Збарского. А в одной из комнат висел семейный портрет Саввы и Велины, написанный реставратором Кириллом Шейкманом в иконописном стиле. Когда накопилось очень много таких подарков, Савва организовал к своему 70-летию интересную выставку «Музей друзей». Она прошла в петербургском Союзе художников.

– Валентина Михайловна, как складывалась ваша жизнь с Саввой Васильевичем? Вы вечером в театре, у него – свой рабочий график. Вам пришлось менять свои привычки?

– У меня была, если можно так выразиться, больше спортивная жизнь, а у него – более богемная. Если ты в балете с 10 лет, ну, или если ты спортсмен, тебе же надо до Олимпиады дойти. У меня впереди был второй балетный конкурс в Москве, я должна была танцевать с Сашей Годуновым. А я в это время уже беременная была. Савва просто запер меня. И все тут. То есть до своей Олимпиады я не дошла, что стало для меня серьезной травмой. Но, видимо, мне была Богом предназначена именно такая жизнь.

Даже беременной, я с удовольствием ездила с мужем в поездки по старинным городам, в которых он работал. Я увидела страну с другой стороны, его взглядом. Все это было интересно: и Псков, и Пушкинские Горы, и Петрозаводск. Мы часто ездили в Кижи, жили в деревне напротив музея, в которой было всего пять домов. А Марфу я родила в дороге – в Сольвычегодске. Этот северный город основал промышленник Аника Строганов (см.: «Русский мир.ru» №7 за 2018 год, статья «Созидатели»). И мы решили, что если будет девочка, то назовем Марфой, потому что так звали жену Аники. А если будет мальчик, назовем Аникой. Я была уже на восьмом месяце, когда нам пришлось лететь на маленьком самолете. Трясло ужасно. Мне было очень плохо, Савва буквально за шиворот меня держал. Я была худенькая, надевала большой свободный свитер, так что живота не было видно, и бегала везде за мужем. Думала, восемь месяцев с ним поезжу, а на девятом – в Москву вернусь, чтобы в роддоме спокойно родить. А в итоге родила восьмимесячную Марфу в Сольвычегодске. Кстати, Савва очень хотел, чтобы у дочери в свидетельстве о рождении было написано «Сольвычегодск».

Вообще, Савва был собранный человек, у него все было распланировано. Я многому у него научилась. В восемь утра он уже был на ногах. Бегал по министерским кабинетам, искал там, как он говорил, «нормальных людей». То есть тех, с которыми можно было договориться, например, о выставке икон. Только тогда надо было называть это «выставкой древнерусской живописи». Около пяти часов он возвращался в мастерскую и до восьми принимал людей. А потом мы шли ужинать в Дом кино. Там всегда обнаруживались его знакомые: мы сидим за одним столом, они – за другим. И переговариваются с Саввой через весь зал…

Мастерская, в которой он работал, располагалась рядом со станцией метро «Кропоткинская» и Метростроевской улицей (ныне – Остоженка. – Прим. ред.), которую реставраторы называли «Мордоплюевка». На Метростроевской был винный магазин, где продавала напитки баба Вера. Когда в мастерской скапливалось много бутылок, Савва туда ходил с корзиной их сдавать. И покупал, значит, еще одну бутылку. Как-то раз в магазине на прилавок «выбросили» рыбу. Савва решил ее взять, протиснулся без очереди. Естественно, там все стали роптать. А баба Вера сказала: «Я ему столько алкоголя продала, один раз могу закуску продать». Очередь пожалела: «Ладно, пусть закусит».

У Саввы было отменное чувство юмора. С художником Лавром Лындиным у них было такое обыкновение: они шли параллельно по разным сторонам улицы и громко разговаривали, рассказывали анекдоты и смешные байки. И за ними следовала целая толпа слушателей.

А еще Савва прекрасно читал лекции, он делал это очень артистично. На них всегда приходила молодежь. Это уже было в 1990-х годах, вопросы ему задавали каверзные, но он на все отвечал. Помню, последняя такая встреча была в Псковском кремле.

– Как я понимаю, вы жили некоторое время каждый в своем городе. А потом все-таки развелись. И воссоединились снова через двадцать лет!

– Это был тяжелый момент, Савва был в депрессии. Он переживал, что ожидания, связанные с перестройкой, не оправдались. Культура в 1990-х рухнула. Савва просто лег и не вставал. Я его стала вытаскивать. Я не могла допустить, чтобы такой выдающийся человек зачах. Я говорю: «Вот тебе интересна такая жизнь – лежать в депрессии? Все, что ты думаешь, тебе надо в рупор кричать». И он стал буквально вопить о ситуации в культуре. Особенно он волновался за Псков. В Новгороде археологические раскопки велись. А в Пскове заасфальтировали древние слои. И олигархи стали строить дома с видом на Кром. Он очень много воевал за Покровскую башню Псковского кремля. Ее хотели в аренду сдать, а Савва убеждал губернатора, что башню надо реставрировать. Обратился к президенту. У башни не было крыши, дождь, снег идут – все внутрь. Даже козы туда ходили. В 2010 году, уже после смерти Саввы, башню восстановили. Рядом с ней сейчас памятник ему стоит. В Новгороде он отдыхал душой. А про Псков говорил, что перестройка городу больше вреда нанесла, чем немцы…

Во время оккупации немцы вывезли из Пскова икону XV века «Богородица Псковско-Покровская». В 1970 году Савва нашел ее, частный владелец выставил образ на аукцион. Савва тогда начал бороться за ее возвращение, но она только в 2003-м вернулась в Псков.

Савве присылали много писем с просьбами о помощи, у него непочатый край работы был. В последние годы жизни он в основном занимался тем, что добивался и помогал. Палкой своей стучал. А палка была примечательная, ее поэт Михаил Дудин вырезал для Семена Гейченко – знаменитого директора Пушкиногорского заповедника. После смерти Гейченко она досталась новому директору, Георгию Василевичу, а тот подарил ее Савве. И Савва ходил по высоким кабинетам, стучал этой палкой и говорил: «Мне некогда тут с вами сидеть. Надо то сделать, это сделать». И все были ошарашены.

– А как во времена железного занавеса в СССР можно было найти за границей нашу икону, увидеть, что она продается?

– У него много друзей было в Италии, в Швеции, они присылали ему журналы и письма. Савва много шедевров вернул в наши музеи. Например, с так называемой Бременской коллекцией была целая эпопея. Советский офицер и искусствовед Виктор Балдин в 1945 году вывез коллекцию (364 произведения западноевропейского искусства, в основном графика. Рисунки Рембрандта, Рубенса, Мане, Коро, Дега, Ван Дейка, Ваг Гога, Тициана, Дюрера. – Прим. ред.) в Москву и передал ее Музею архитектуры. В начале 1990-х годов коллекцию собирались вернуть Германии, но Савва и Николай Губенко, который тогда был министром культуры, остановили этот процесс. Савва считал, что если уж возвращать Бременскую коллекцию, то только после того, как немцы полностью восстановят храмы в Пскове и Новгороде, разрушенные во время войны.

Или вот еще была история. У наместника Псково-Печерского монастыря, архимандрита Алипия, было две коллекции живописи – русская и западная. Первую он успел подарить Русскому музею, а вторую – не успел. И вот 1975 год, отец Алипий, уже при смерти, спрашивает, когда «сыночек» придет. А Савву не пускают к нему попрощаться. После смерти отца Алипия западная часть коллекции исчезла. Потом Савва нашел эти картины у партийных функционеров, и сейчас эта коллекция находится в Псковском музее. Все это с боями происходило, естественно.

– А как Савва Васильевич познакомился с отцом Алипием? Отношения были близкие, раз он Ямщикова называл «сынок»?

– Отец Алипий (в миру Иван Воронов) до пострига был художником, прошел всю войну. Он рассказывал: бомба попала, все однополчане были убиты, только он остался в живых. И тогда он решил: раз его Бог спас, свою жизнь Ему посвятит. Пришел в Псково-Печерский монастырь, поднимал его. Так сложилось, что эта обитель стала вотчиной реставраторов и художников. Отец Алипий был очень добрым человеком, давал возможность заработать, предоставлял заказы на реставрацию. Он же открыл там замурованные фрески! Воинствующий безбожник Хрущев обвинял монахов в том, что они впустили немцев в Печерский монастырь. А отец Алипий отыскал женщину, которая во время войны занимала какой-то пост в Псковской области, она и дала монастырские ключи немцам во время оккупации. Он ее нашел и сказал: «Не монахи это сделали».

Познакомились Савва и отец Алипий еще до того, как я стала женой Ямщикова. Настоятель действительно называл его «сынок». В Псково-Печерском монастыре тогда многие художники-нонконформисты окормлялись. Продавать свои работы они не могли, а отец Алипий их поддерживал и морально, и финансово.

– Можно ли сказать, что Ямщиков открыл русский провинциальный портрет? Я говорю о знаменитой выставке 1980 года «Ярославские портреты XVIII–XIX веков». На афише был портрет девочки Анны Лермонтовой кисти Григория Островского из музея Солигалича…

– Конечно. И в открытии художника Ефима Честнякова (см.: «Русский мир.ru» №4 за 2019 год, статья «Русская душа Ефима Честнякова») Ямщиков тоже сыграл свою роль. В 1968 году один из сотрудников Костромского музея, находившийся в экспедиции, попросил в деревне Шаблово воды. Ведро было накрыто картинкой. Сотрудник сразу понял, что это интересная профессиональная живопись. Директор музея Игнатьев помчался туда, привез около двадцати работ. А потом Савва их передал в Центр Грабаря на реставрацию. Так было открыто наследие художника и философа Честнякова.

А потом в Ленинградском манеже Савва сделал выставку провинциального портрета. Она тогда очень большое впечатление произвела. А когда два года назад в Манеже была подобная экспозиция «Зерцало», имя Ямщикова даже не упомянули. А ведь раньше почти не знали русских художников XVIII века. Говорили об Аргунове, Вишнякове… Никто и не знал, что существуют картины провинциальных художников XVIII–XIX веков, что это – целый пласт нашей культуры.

– Валентина Михайловна, а как воспитывалась ваша дочь Марфа?

– Какое воспитание могло быть? Только любовь. Я-то более строгая, а он ее избаловал. Савва работал, я работала, поэтому воспитанием дочери занималась в основном мать мужа. Но она-то строгих правил: верующая, причем старой веры, старообрядческой. Поэтому со стороны бабушки было все строго. Когда Марфу крестили в Преображенском храме на Преображенском кладбище, меня туда не пустили, потому что я не старообрядка. Самого Савву крестили в той же церкви. А в свидетельстве о рождении паспортистка почему-то записала «Савелий».

– Я знаю, что Савва Васильевич защищал и музей-заповедник «Михайловское». А что там за проблемы были?

– Это заповедник, там возводить дома выше двух этажей нельзя. А некоторым хотелось построить высокий дом, и, условно говоря, плевать на усадьбу Пушкина в Михайловском, на городище Савкина Горка. Люди же не понимают некоторые вещи. И вот у Савкиной Горки москвичи построили дачу в три этажа. Целый год шла борьба, суды, Савва во всем этом участвовал. Удалось добиться соблюдения закона, лишний этаж был убран…

Савва Васильевич умер 19 июля 2009 года, его путь прервался «на бегу», казалось, он, несмотря на все болезни, будет жить вечно. Я пережила его уход тяжело. Его похоронили на Тригорском холме в Пушкинских Горах, у храма Георгия Победоносца на городище Воронич. Рядом – могила Семена Гейченко, который возрождал Пушкинский музей-заповедник после войны. Это были наши любимые места. Особенно Савва любил Тригорское. Он хотел «угомониться» и заняться литературным трудом, а Тригорское очень подходило для уединения. Но…

Я приезжаю в Пушкинские Горы три раза в год: в день рождения Саввы, 8 октября, в день его кончины и в конце мая, когда там проводят детский фестиваль памяти Ямщикова. Благодаря митрополиту Тихону (Шевкунову) удалось установить памятник Савве в центре Пскова – города, который он так любил…