Татьяна Печникова «…Ему наскучило с нами; он нигде и ни с кем не мог ужиться; он проклял нас, и осмеял «насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом», и улетел от нас: «И над вершинами Кавказа // Изгнанник рая пролетал». Мы долго следили за ним, но наконец он где-то погиб – бесцельно, капризно и даже смешно. Но мы не смеялись». Так писал о Михаиле Лермонтове в «Записках о русской литературе» Федор Достоевский…
Роковой выстрел на дуэли у горы Машук 27 июля 1841 года оборвал жизнь гениального русского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова. В октябре того же года ему исполнилось бы 27 лет…
В гибели поэта осталось немало загадок, ответов на которые нет до сих пор. Но, пожалуй, самое удивительное заключается в том, что Лермонтов, как будто заглянув по ту сторону бытия, знал, где, когда и как он завершит свой земной путь.
Предсказание
Предчувствие трагической кончины преследовало Лермонтова с детства. Существует легенда, что акушерка, принимавшая роды у его матери, «по каким-то только ей ведомым приметам тут же заявила, что этот мальчик не умрет своей смертью». Слегка изменив эту семейную историю, Лермонтов «отдал» ее своему самому известному литературному герою – Печорину. В «Княжне Мери» тот признается: «Когда я был еще ребенком, одна старуха гадала про меня моей матери; она предсказала мне смерть от злой жены; это меня тогда глубоко поразило; <…> Между тем что-то мне говорит, что ее предсказание сбудется».
Будущий поэт рано потерял мать: Мария Михайловна умерла от чахотки в 1817 году, когда мальчику не было еще и 3 лет. Как вспоминала родственница Лермонтовых (ее слова приводятся в представленном на портале Президентской библиотеки альбоме «М.Ю. Лермонтов», изданном в 1941 году), мать Михаила «была одарена душою музыкальною. Посадив ребенка своего к себе на колени, она заигрывалась на фортепиано, а он, прильнув к ней головкой, сидел неподвижно, звуки как бы потрясали его младенческую душу, и слезы катились по его личику. Мать передала ему необычайную нервность свою».
Бабушка, Елизавета Алексеевна Арсеньева, была против брака дочери с капитаном в отставке Юрием Петровичем Лермонтовым и не выносила зятя. По свидетельствам современников, Юрий Петрович был «красавцем, блондином, сильно нравившимся женщинам, привлекательным в обществе, «бонвиваном»…». Бабушка же сделала все для того, чтобы свести к минимуму общение сына с отцом, который скончался в 1831 году.
Хрупкий на вид, болезненный мальчик, несмотря на постоянную и порой чрезмерную опеку бабушки, рос, чувствуя себя одиноким и обиженным судьбой.
Воображение ранимого, чуткого ребенка наполняло его видения во сне и наяву. Одно из них он запомнил надолго. В записях поэта 1830 года есть такие строчки: «Я помню один сон; когда я был еще 8-ми лет, он сильно подействовал на мою душу. В те же лета я один раз ехал в грозу куда-то; и помню облако, которое, небольшое, как бы оторванный клочок черного плаща, быстро неслось по небу; это так живо передо мною, как будто вижу». Это грозное небо с клочком мрачной, «словно бедою чреватой» тучи сопровождало поэта до последних минут его жизни…
«И вот теперь я – воин»
Огромную роль в жизни и творчестве Лермонтова – от детских впечатлений до ссылок и трагического финала – сыграл Кавказ. Впервые он побывал там еще ребенком: бабушка возила его «на воды» для поправки здоровья. «Синие горы Кавказа, приветствую вас! Вы взлелеяли детство мое; вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали, вы к небу меня приучили, и с той поры все мечтаю об вас да о небе…» – писал Лермонтов в 1832 году. А в «Посвященье» к ранней романтической поэме «Аул Бастунджи» он даже называет себя «сыном» Кавказа – «сурового царя земли».
Следующие два путешествия на Кавказ Лермонтов совершал уже не по своей воле. Но так уж распорядилась судьба: словно какая-то фатальная сила сводила линии судьбы поэта к хребтам Кавказа. Позже жена французского консула, поэтесса Адель Омер де Гелль (см.: «Русский мир.ru» №2 за 2025 год, статья «Французская амазонка в России») назовет его «Прометеем, прикованным к горам Кавказа».
В 1830 году Лермонтов становится студентом Московского университета, сначала он учится на отделении нравственных и политических наук, затем переходит на словесное. Через два года уезжает в Петербург с намерением перевестись в столичный университет, однако здесь ему отказываются зачесть два года, проведенных в московском учебном заведении, и предлагают поступить на первый курс. Лермонтова это не устраивает, и он отправляется в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров (с 1864 года – Николаевское кавалерийское училище). «До сих пор я жил для литературной карьеры, столько жертв принес своему неблагодарному кумиру – и вот теперь я – воин, – пишет поэт своей приятельнице Марии Лопухиной, – быть может, тут есть особенная воля Провидения; быть может, этот путь всех короче, и если он не ведет меня к моей первой цели, не приведет ли он меня к последней цели всего существующего: умереть с пулею в груди нисколько не хуже, чем умереть от медленного старческого истощения. Так, если начнется война, клянусь вам Богом, я буду везде первым».
Там же, в Школе гвардейских подпрапорщиков, Лермонтов познакомился с Николаем Мартыновым, дуэль с которым спустя годы станет для поэта роковой…
В ноябре 1834 года Лермонтов был произведен в офицеры лейб-гвардии Гусарского полка, расквартированного в Царском Селе под Петербургом. Гусар, наследник крупного состояния, Лермонтов казался многим отстраненным, непонятным, высокомерным, замкнутым. И «хотя все от него отшатнулись… какое-то непонятное, таинственное настроение влекло к нему и заставляло вести себя сдержанно в отношении к нему, в то же время и завидуя стойкости его угрюмого нрава», – читаем в издании «М.Ю. Лермонтов, его жизнь и литературная деятельность» (1891).
Долгое время поэтический дар Лермонтова был известен лишь в офицерских и светских кругах. Талантливый юноша, остро реагирующий на происходящее вокруг, стал широко известен после того, как написанное им в день гибели Пушкина стихотворение «Смерть поэта» облетело всю Россию (см.: «Русский мир.ru» №2 за 2012 год, статья «Распространитель»). Его переписывали в тысячах экземпляров и заучивали наизусть. Правительство расценило стихотворение как призыв к мести. Лермонтов был арестован, а затем сослан на Кавказ.
«Завещание» поэта
Вернувшись из ссылки в 1838-м, Лермонтов становится одним из самых популярных литераторов столицы – почти каждый номер журнала «Отечественные записки» выходит с его произведениями. Но, несмотря на успех, он становился все более замкнутым, часто пребывал в «черной меланхолии». Об этом в книге «Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество» (1891) сообщает Павел Висковатов, написавший биографию Лермонтова на основании материалов, полученных непосредственно от родственников поэта и близких ему людей.
Многие считали Михаила Юрьевича невыносимым из-за его колкостей и обидных острот. В феврале 1840 года на балу у графини Лаваль Лермонтов поссорился с сыном французского посла Эрнестом Барантом, вызвавшим поэта на дуэль. Она состоялась неподалеку от Черной речки, где тремя годами ранее был смертельно ранен Пушкин. Лермонтов и Барант бились на шпагах, затем – стрелялись. Барант промахнулся, а Михаил Юрьевич выстрелил в воздух. Последствия не заставили себя ждать: поэт вновь был отправлен на Кавказ. Сражался он отчаянно, так что вскоре о Лермонтове заговорили как о фаталисте и смельчаке. В одном из писем своему другу Лопухину, ознакомиться с которым можно в издании «М.Ю. Лермонтов», поэт описывает ситуации, происходившие с ним в действующем отряде в Чечне: «У нас были каждый день дела, и одно довольно жаркое, которое продолжалось 6 часов сряду. Нас было всего 2000 пехоты, а их до 6 тысяч; и все время дрались штыками… – вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после дела еще пахло кровью… <…> Я вошел во вкус войны и уверен, что для человека, который привык к сильным ощущениям этого банка, мало найдется удовольствий, которые бы не показались приторными».
Войну Лермонтов воспринимал как азартную игру со смертью. И хотя мирная жизнь ему казалась слишком пресной, он мечтал не о воинской, а о литературной славе. Тогда же, во время второй ссылки на Кавказ, Лермонтов пишет стихотворение-исповедь «Завещание», в котором вновь звучат провидческие строки поэта:
Наедине с тобою, брат,
Хотел бы я побыть.
На свете мало, говорят,
Мне остается жить!
<…>
А если спросит кто-нибудь…
Ну, кто бы ни спросил.
Скажи им, что навылет в грудь
Я пулей ранен был.
Пророчество ворожеи
В начале февраля 1841 года, на Масленой неделе, Михаил Юрьевич в последний раз приехал в Петербург: Елизавета Алексеевна похлопотала за внука – и тому дали отпуск. Он мечтал об отставке и об основании журнала, о котором часто говорил с журналистом и издателем Андреем Краевским. Но, как пишет Висковатов, Бенкендорф не желал «выпускать молодого человека из службы – он нес наказание». К тому же на следующий день после прибытия в столицу Михаил Юрьевич отправился на бал, на котором присутствовали члены императорской фамилии. Этот поступок был расценен как дерзость, он же разрушил надежды поэта получить разрешение покинуть службу. «Марта 9-го, – писал Лермонтов, – уезжаю отсюда заслуживать себе отставку на Кавказе». Благодаря хлопотам друзей и бабушки отъезд был ненадолго отсрочен. Однако в конце апреля Лермонтову повелели в 48 часов покинуть столицу и ехать в полк в Темир-Хан-Шуру (ныне – Буйнакск, Дагестан).
«Нечего было делать, надо было готовиться к отъезду, – писал Висковатов. – В квартире Карамзиных еще раз собрались друзья, как за год перед этим, проститься с Михаилом Юрьевичем. По свидетельству многих очевидцев, Лермонтов во время прощального ужина был чрезвычайно грустен и говорил о близкой, ожидавшей его смерти. За несколько дней перед этим Лермонтов с кем-то из товарищей посетил известную тогда в Петербурге ворожею, жившую у «пяти углов» и предсказавшую смерть Пушкина от «белого человека»; звали ее Александра Филипповна. <…> Лермонтов… выслушав, что гадальщица сказала его товарищу, со своей стороны спросил: будет ли он выпущен в отставку и останется ли в Петербурге? В ответ он услышал, что в Петербурге ему вообще больше не бывать, не бывать и отставки от службы, а что ожидает его другая отставка, «после коей уж ни о чем просить не станешь». Лермонтов очень этому смеялся, тем более, что вечером того же дня получил отсрочку отпуска и опять возмечтал о вероятии отставки. «Уж если дают отсрочку за отсрочкой, то и совсем выпустят», – говорил он. Но когда нежданно пришел приказ поэту ехать, он был сильно поражен. Припомнилось ему предсказание. Грустное настроение стало еще заметнее, когда после прощального ужина Лермонтов уронил кольцо, взятое у Софьи Николаевны Карамзиной, и, несмотря на поиски всего общества, из которого многие лица слышали, как оно покатилось по паркету, его найти не удалось».
Перед отъездом Лермонтова на Кавказ друг поэта князь Владимир Одоевский подарил ему тетрадь с надписью: «Поэту Лермонтову дается моя старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил мне ее сам и всю исписанную». Именно в этой тетради рукой Лермонтова было записано стихотворение-пророчество «Сон», предвосхитившее трагедию, которой вскоре было суждено произойти.
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.
Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло их желтые вершины
И жгло меня – но спал я мертвым сном…
Поэт будто предчувствовал, что вскоре будет убит.
Судьбу решила монета
В середине мая 1841 года поручик Тенгинского пехотного полка Михаил Лермонтов и капитан Нижегородского драгунского полка, друг и двоюродный дядя поэта Алексей Столыпин по прозвищу Монго отбыли из Ставрополя в крепость Темир-Хан-Шура. По дороге Лермонтову пришла в голову мысль заехать в любимый им Пятигорск. Но и тут он решил довериться судьбе.
Вот как описывает этот эпизод Висковатов: «Столыпин, едем в Пятигорск!» – С этими словами вынул он из кармана кошелек с деньгами, взял из него монету и сказал: «Вот, послушай, бросаю полтинник, если упадет кверху орлом – едем в отряд; если решеткой – едем в Пятигорск. Согласен?» Столыпин молча кивнул головой. Полтинник был брошен, и к нашим ногам упал решеткой вверх. Лермонтов вскочил и радостно закричал: «В Пятигорск, в Пятигорск! Позвать людей, нам уже запрягли!» Несмотря на проливной дождь, по настоянию Лермонтова немедленно отправились в путь. Поэт был в каком-то возбужденном состоянии, все время говорил что-то без умолку. Когда приехали в Пятигорск и остановились в гостинице, Лермонтов, «потирая руки от удовольствия», сказал Столыпину: «Ведь и Мартышка, Мартышка здесь!» Этим именем поэт по-приятельски называл своего старинного знакомого Николая Мартынова.
Именно он, отставной майор Гребенского казачьего полка, однокашник Лермонтова по Школе гвардейских подпрапорщиков, Николай Мартынов, вызвал поэта на дуэль по ничтожному поводу и произвел роковой выстрел.
Дуэль состоялась в семь часов вечера 27 июля у подножия горы Машук. По-видимому, никто не ожидал трагического исхода: Лермонтов заранее объявил, что он стрелять не будет, а Мартынов заявлял, что он и не умеет стрелять. На месте дуэли не было ни заранее приглашенного доктора, ни экипажа. По словам одного из свидетелей происшедшего, Николая Раевского, по окончании дуэли в квартире поэта должен был состояться веселый ужин.
Дуэль, смерть и бессмертие
Один из секундантов, князь Александр Васильчиков, так описывал момент дуэли: «В эту минуту, и в последний раз, я взглянул на Лермонтова, и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета, уже направленного на него… Выстрел раздался, и Лермонтов упал, как подкошенный, не успев даже схватиться за больное место, как это обыкновенно делают ушибленные или раненые. Мы подбежали… В правом боку дымилась рана, в левом сочилась кровь… Неразряженный пистолет оставался в руке… Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонте, разразилась страшной грозой, и перекаты грома пели вечную память новопреставленному рабу Михаилу…»
…Не эта ли гроза и облако, которое «как бы оторванный клочок черного плаща, быстро неслось по небу», грезились 8-летнему Лермонтову во сне, который «так подействовал на его душу», что он помнил о нем всю свою недолгую жизнь?
«С утра дом и двор, где жил поэт, – писал Висковатов, – были переполнены народом. Многие плакали. Общественное мнение, конечно, разделилось. Говорили, что поэт был несносен: не Мартынов – так другой непременно убил бы его. Большинство видело во всем происшествии «ссору двух офицеров из-за барышни»… кто-нибудь вспоминал и предсказание цыганки, высказанное юному поэту или его бабушке: «Убьют его из-за спорной женки»… Но чего не припоминают в подобных случаях!»
Лермонтова хоронили на Пятигорском кладбище. Спокойно и безучастно глядели вершины гор, как в землю опускали тело поэта…
Кровавая меня могила ждет,
Могила без молитв и без креста,
На диком берегу ревущих вод
И под туманным небом; пустота…
И вновь стихи Лермонтова, написанные им за десять лет до гибели, оказались пророческими. Могилу накрыли простой плитой – «продолговатым камнем с именем усопшего». Какая была на камне надпись – Висковатову узнать не удалось: «Кто говорил, что были прописаны чин, имя и отчество поэта, сказано, когда родился и умер; кто – что на камне было высечено только одно слово «Михаил».
Когда Елизавета Алексеевна Арсеньева немного оправилась от горя, она выхлопотала разрешение перевезти прах внука из Пятигорска в пензенские Тарханы, в имение, где прошли детские годы поэта. Там Михаил Лермонтов обрел свой вечный покой. И – бессмертие. Так сбылось еще одно предсказание поэта:
Известность, слава, что они? – а есть
У них над мною власть; и мне они
Велят себе на жертву все принесть,
И я влачу мучительные дни
Без цели, оклеветан, одинок;
Но верю им! – неведомый пророк
Мне обещал бессмертье, и, живой,
Я смерти отдал все, что дар земной.
Редакция благодарит Президентскую библиотеку им. Б.Н. Ельцина за помощь в подготовке материала.
Читайте также:
«Кто убил Лермонтова?»
«Где он провел златую младость»
«Тарханский источник»
