Екатерина Жирицкая Классический труд британского социолога Майкла Манна «Темная сторона демократии» рассматривает технологии этнических конфликтов. Тема разговора с нашим собеседником на первый взгляд не столь трагична. В ней не будет речи о зверствах хорватских усташей, кровавой бойне в Руанде или геноциде армян. Но стоит лишь разбередить старую рану, и из нее польется кровь узников Саласпилса и жаркий ветер принесет из прошлого пепел сожженных псковских деревень. Ведь вопрос, который мы обсуждаем с историком Владимиром Симиндеем, тот же, что и в книге Манна: каков механизм формирования этнического национализма? Как получается, что страны, называющие себя «демократическими», на практике отказывают части собственных граждан в правах человека только на том основании, что те говорят на другом языке?
Владимир Симиндей – автор и соавтор книг «Огнем, штыком и лестью: мировые войны и их националистическая интерпретация в Прибалтике», «Нацизм на оккупированных территориях Советского Союза», «Палачи на пенсии: нацистские преступники из Латвии на службе ЦРУ», «Политика против истории: дело партизана Кононова». Он – уроженец Латвии, проживший до 1992 года в Риге и вернувшийся туда в 2001–2005 годах для дипломатической работы в российском посольстве. Историк, видевший ситуацию в Прибалтике изнутри и в развитии. Вместе мы сели распутывать этот сложный культурный, ментальный и геополитический узел.
– Владимир Владимирович, где нужно искать корни прибалтийского национализма и русофобии? С чего все началось?
–Прежде всего надо понимать, что современная Прибалтика – Латвия, Литва и Эстония – существует в парадигме политических мифов. Краеугольным из них является миф о том, что каждая из этих стран – не новое независимое государство, возникшее в результате распада Советского Союза, а реинкарнация довоенных республик, формально существовавших с 1918 по лето 1940 года. Это убеждение встраивается в политико-юридические конструкции, оно закреплено законодательными и судебными органами. И отступление от этого мифа в публичных трактовках карается уголовным наказанием, не говоря уже о карьерных рисках или угрозах депортации для граждан России или «неграждан» Эстонии. Конечно, подобный подход не способствует сплочению местных обществ. При всем формальном отнесении этих стран к западной демократии, к пространству, где априори должны соблюдаться права человека, на практике мы видим режимы этнополитической сегрегации. С начала 1990-х в Прибалтике выстраиваются этнократические режимы, которые только прикрываются правопреемственностью с довоенными республиками. На деле в основе их нынешней политики лежит жажда присвоения власти определенной этнополитической группой, прежде всего национальной бюрократией. Она добилась того, что на заре 1990-х значительная часть обществ Латвии и Эстонии была оттеснена от политических и многих экономических процессов. Как раз тогда сформировалась негласная коалиция: с одной стороны, национал-коммунистов и национал-комсомольцев, которые были заинтересованы в приватизации имущества советских предприятий, с другой – эмигрантов-националистов, в основном тех, кто бежал в 1944–1945 годах при приближении Красной армии. Это были коллаборационисты, члены их семей и те, кто поддался пропаганде, утверждавшей, что вернутся «красные» и всех увезут в Сибирь. Но тон в прибалтийской эмиграции всегда задавали бывшие эсэсовцы. Так, практически сразу после войны на Западе была сформирована организация «Даугавас ванаги» – «Соколы Даугавы».Этоименно те самые эсэсовцы, а не их потомки. Конечно, они отсидели какое-то время в лагерях для военнопленных на Западе, куда стремились попасть, чтобы избежать ответственности за свои злодеяния, совершенные на территории Латвии, РСФСР, Белорусской ССР, отчасти в Польше и на Украине. Но уже в начале 1950-х эти люди оказались на свободе и были востребованы в разгар холодной войны.
– Они сформировали организацию, фактической целью которой был политический ресентимент – выказывание обиды и стремление к реваншу, то есть возвращение к власти в Латвии?
– Это мыслилось в рамках победы в холодной войне. В целом существовала мифологема «нам должно повезти второй раз»: Прибалтике несказанно повезло после 1917 года, когда она впервые смогла сформировать национальные государства. Повезет и теперь, считали они.
В 1918 году в результате Октябрьской революции и после заключения Брестского мира парадоксальным образом в числе проигравших в Первой мировой войне оказались и Германия, и Россия. Прибалтийские государства появились практически «из немецкой чернильницы»: провозглашение Латвийской Республики, Эстонской Республики, Литовской Республики осуществлялось если не при прямом контроле, то при попустительстве немецких властей. Вскоре к этому проекту присоединилась Антанта, и под ее эгидой Прибалтийские государства существовали вплоть до 1939 года, когда они пошли на поклон к Гитлеру.
– Заметная часть официальной прибалтийской риторики заключается в том, что они – вечные пострадавшие.
– Это второй очень важный национальный миф. Вся их история написана в страдательном залоге: они всегда пострадавшие. Поэтому любые политические непотребства трактуются ими как вынужденный шаг. Или как обидный для других шаг, в котором виноваты не они, а какие-то третьи силы и обстоятельства. Возьмите, к примеру, договоры о ненападении, подписанные Латвией и Эстонией с Гитлером 7 июня 1939 года. В дополнение к ним существовала секретная клаузула – соглашение на словах о том, что формальный нейтралитет Прибалтийских стран при необходимости не будет касаться Советского Союза, причем свои действия эти государства станут согласовывать с Берлином. Об этом сообщал в отчете сотрудник немецкой разведки Георг Дертингер. Период между подписанием договоров и моментом присоединения Прибалтийских республик к СССР летом 1940 года – пик немецкого влияния в Прибалтике. Формально они выпадают из немецкого «лукошка», однако на практике сохранялись контакты местных властей и националистических организаций с Третьим рейхом, в республиках активно формировались агентурные сети Абвера-2 (отдел военной разведки и контрразведки, специализация – диверсионная, террористическая, повстанческая и пропагандистская деятельность в тылу противника. – Прим. ред.). И, к сожалению, в июне-июле 1941 года эти сети сработали. Особенно в Литве, где фактически в ближнем тылу Красной армии было поднято мощное восстание подпольного «Фронта литовских активистов».
Но у стран Прибалтики сегодня нет стыда за то, что они сделали. Скорее, есть досада, что они, не сопротивляясь, отдали государственность «под роспись» своих руководителей. С прибалтийской точки зрения власти «сдали» свои государства Иосифу Сталину. Так в июне 1940 года в Латвии было создано просоветское правительство Августа Кирхенштейна. Поначалу все основные политические игроки за рубежом его признавали. Лишь когда избранный Народный сейм Латвии принял решение проситься в Советский Союз, западные страны, прежде всего США и Великобритания, заявили, что не признают де-юре включения Прибалтийских республик в состав СССР. Такую позицию они занимали в течение Второй мировой и холодной войны.
– Сформировавшийся конгломерат прибалтийских эмигрантских организаций был активно задействован в годы холодной войны и на пропагандистском фронте, и в разведывательно-диверсионной работе?
– Да, особенно во второй половине 1940-х и в 1950-е годы. И, конечно, эмигрантские националистические организации влияли на ситуацию в республике в годы перестройки, которую в Латвии называли «пробуждение». Однако изначально вся эта история с «Народными фронтами» в Эстонии и Латвии и «Саюдисом» («Движение») в Литве задумывалась в Москве, где их называли «движениями в поддержку перестройки». Но попытка заигрывать с националистами с помощью агентуры КГБ, которая очень быстро вырвалась из-под контроля, привела к тому, что буквально в течение полутора лет все эти «движения» охватили массы и выросли в политическую проблему. Причем сначала русскоязычным жителям Прибалтики говорили: «Ваши права не будут нарушены, выступайте вместе с нами за независимость, мы не должны кормить чужие республики». Многие тогда поверили, хотя инстинктивно чувствовали, что их могут обмануть, что разгул национализма опасен. Поэтому были митинги протеста, создавались контрдвижения, например «Интернациональный фронт трудящихся» в Латвии, «Интердвижение» в Эстонии. Сопротивление было большое, особенно на крупных предприятиях. Национал-коммунисты и национал-бюрократия потом отомстили за это. Практически все эти заводы и фабрики в начале 1990-х годов были уничтожены. Даже те, которые могли быть достаточно успешны в бурных условиях введения рыночной экономики.
– Не приходило ли инициаторам этих действий в голову, что уничтожение таких предприятий приведет к обвалу экономики?
– Они надеялись, что каким-то образом включатся в цепочки производства и потребления Запада. Все силы прибалтийских элит были брошены на то, чтобы хоть тушкой, хоть чучелом попасть в евроатлантические структуры и питаться за счет различных фондов Европейского союза. Еще одним источником доходов был транзит. То есть, угнетая русскоязычное население, прибалтийские власти налаживали контакты с российскими олигархами и пользовались благами транзитной экономики. И еще пытались поучать Россию, выдавая себя за некий «Янтарный мост»: «Мы расскажем Западу, как правильно иметь дело с Россией, а Россию будем учить западным ценностям». Эта хлипкая конструкция продержалась недолго. Но прибалтийская элита до сих пор взращивает концепцию фронтира Запада на востоке, не понимая, что если бы они не занимали такую ярую антироссийскую позицию, то в случае глобальных военно-политических катаклизмов могли бы оказаться на периферии противостояния. Сейчас же они осознают, что вряд ли могут рассчитывать на подобное положение.
– Во всех трех государствах критическая ситуация с демографией. Русскоязычное население – это в основном квалифицированные специалисты. За постсоветские годы из Прибалтики произошел серьезный отток русскоязычных, а местная молодежь уезжает работать в Европу. На что рассчитывают элиты?
– На создание этнонационального заповедника. Хотя демография, конечно, является для них важным политическим триггером. Периодически предпринимаются мозговые штурмы, но ничего не придумывается. Выстраиваются графики, сколько останется латышей, эстонцев, литовцев к концу века. При этом Прибалтийские страны пытаются различными способами отгородиться от мигрантов. Но, в отличие от ряда государств Центральной и Восточной Европы, которые довольно жестко пытаются противостоять миграции на политическом уровне, в Прибалтике делают это исподтишка. Напрямую противодействовать политике Брюсселя они не хотят, но создают такие условия существования для мигрантов, в которых выживают только особо всеядные. На практике выстроена система получения средств из различных европейских фондов и развиваются такие секторы экономики, как сфера обслуживания, вырубка леса и так далее.
– Надежда на постоянное получение денег из очередного фонда довольно призрачна. Что же дальше?
–Прибалтийские политикиэто понимают, поэтому с тревогой относятся к возможной новой волне расширения Евросоюза, когда внимание Брюсселя к бедам и нуждам их стран ослабнет. Конечно, есть определенный горизонт планирования, но главное, что они получают деньги здесь и сейчас, их предел мечтаний – карьера в структурах евробюрократии, где прибалты востребованы как яростный антироссийский элемент.
– Какой идеологемой описывают себя сегодня власти и общество в Прибалтике?
– Когда в 2004 году Прибалтийские страны вступили в ЕС, НАТО и пару западных элитных клубов, у них случился «конец истории». Сбылись все мечты. Они не знают, что делать дальше. Просто занимаются продажей антироссийского контента на международных площадках. Их главный товар – русофобия в разных вариантах. Они вымогают деньги для создания различных оборонительных сооружений и разворачивания малого ВПК на своих территориях.
– Давайте вернемся в 1918 год. В каком культурном и национальном контексте формировались Прибалтийские государства?
– Этническая эмансипация в Прибалтике, которая до 1917 года называлась Прибалтийским краем (включал Эстляндскую, Лифляндскую, Курляндскую губернии, Виленская и Ковенская губернии в него не входили. – Прим. ред.), началась еще в середине XIX века. В будущих Эстонии и Латвии шла борьба нарождавшейся интеллигенции и буржуазии против засилья немецких баронов. И на начальном этапе эти национальные движения получили сочувствие и поддержку видных славянофилов. Последние из-за этого имели неприятности со столичными властями, потому что в Петербурге балто-немецкое дворянство воспринимали как кадровый резерв для военных структур и гражданской бюрократии. Никакой политической благодарности русским от прибалтов, естественно, не последовало.
В дальнейшем прибалтийский национализм активно проявился в период 1905–1907 годов, когда смуту революционных событий они использовали для организации масштабной волны насилия в отношении немецких дворян. Это выступление было подавлено, часть верхушки бунтовщиков пострадала, часть – разбежалась по западным странам. С событий 1905 года можно отсчитывать первые попытки формирования радикальных националистических структур в Прибалтике. А дальше – 1914 год, Первая мировая война. Литва практически сразу была захвачена немцами. Латвия – наполовину оккупирована, вторая ее половина оставалась под российским контролем, Ригу удавалось защищать до начала сентября 1917-го. И латыши, как и эстонцы, воспользовались общим настроением «праведного гнева» против Германии, чтобы вновь свести счеты с местными немцами. Они активно участвовали в волне шпиономании, захлестнувшей Российскую империю, пытались в этой мутной воде получить политические выгоды. Им действительно удалось добиться важных решений. В августе 1915 года были созданы стрелковые батальоны, позже развернутые в полки. Латышские стрелки хорошо воевали, у них была мотивация. А в 1917-м они быстро большевизировались.
– Затем произошли события 1918–1920 годов. В местных официальных историографиях они трактуются как освободительная война.
– На деле мы имеем гражданскую войну с участием иностранных войск, сначала – германских оккупантов, потом – интервентов Антанты. А в 1920 году договоры с Прибалтийскими республиками заключила уже «красная» Москва. Эти договоры были для России грабительскими с точки зрения территорий: прибалтийские режимы прибрали к рукам земли, заселенные русскими. В 1944 году часть этих земель была возвращена РСФСР. Речь идет о городе Пыталово Псковской губернии и о других территориях, в основном населенных русскими. Взамен в начале 1920-х годов Советская Россия использовала образовавшиеся прибалтийские лазейки, чтобы вывозить золото и другие драгоценности в обмен на получение с Запада необходимых товаров. Так прорывалась блокада. То есть Прибалтика наряду с побежденной Германией была теми дверьми во внешний мир, с помощью которых самоутверждалась советская власть.
Затем значимость Прибалтики упала. В 1930-е годы она была уже не очень нужна Москве. Скорее, она была интересна Германии как поставщик сельхозпродукции. А с конца 1920-х, во время Великой депрессии, Прибалтийские республики уже не представляли ценности как экономический проект. Общий тренд в Европе и мировой экономический кризис подтолкнули Прибалтику к формированию ультранационалистических государств. Власть в этих республиках довольно быстро перешла в руки националистов, опиравшихся главным образом на сельских жителей. В итоге в Литве в 1926 году и в Эстонии и Латвии в 1934 году в ходе военных переворотов были установлены авторитарные националистические режимы. Естественно, это привело к притеснению всех нацменьшинств – русских, евреев, поляков, белорусов, немцев. Фактически до 1939 года в Прибалтике местные власти пытались создать во всех сферах особый режим для титульных этносов, притом что публичная политическая жизнь практически отсутствовала. Так, в Латвии после переворота 1934 года были запрещены все партии. Пришедший к власти диктатор Улманис распустил даже свою партию – на всякий случай.
– Как прибалтийские националисты реагировали на вхождение стран в СССР?
– То, что летом 1940 года они не оказали сколько-нибудь явного сопротивления присоединению к СССР, вызывало у них досаду. Силы, недовольные развитием событий, были не готовы к проявлению протестной деятельности. К концу 1940-го и особенно в 1941 году формировались подпольные группы, которые рассчитывали не на собственные силы, а на скорый приход Германии. Некоторые искренне верили, что Гитлер даст странам Прибалтики хотя бы видимость государственности. Естественно, в планах лидеров Третьего рейха ничего подобного не было.
– Злоба и желание отомстить выливались в убийства мирных жителей – тех, кого заподозрили в связях с советской властью…
– Причем не всегда это делалось по указке германских властей. Современная прибалтийская историография отрицает такое явление, как интеррегнум – междувластие. Это период, длившийся от нескольких часов до нескольких дней, когда в конкретных населенных пунктах советские войска уже отступили, а германские еще не утвердились. В этот момент из лесного подполья выходили банды националистов, которые расправлялись с безоружными сторонниками советской власти, в особенности с евреями. Сейчас в Прибалтике пытаются отрицать это, сваливая всю вину на немцев.
В Латвийской Республике есть Музей оккупации Латвии. Формально он посвящен германской и так называемой «советской оккупации». На деле же большинство материалов в нем связано с обличением сталинского режима. Все это гипертрофировано и нацелено на создание определенного образа России. Музей является обязательным для посещения всех официальных делегаций, прибывающих в страну. То есть это инструмент совершенно неприкрытой пропаганды, нацеленной на формирование негативного отношения к России и русским.
– Какова была социальная база националистических течений в предвоенной Прибалтике?
– Основной электоральной массой националистических партий во всех трех республиках были сельские жители. При этом рост русского населения в Латвии был исторической тенденцией, прерванной Первой мировой. А до нее Рига была четвертым по значимости промышленным центром Российской империи. Местным предприятиям требовались рабочие руки. Латышей не хватало, и, естественно, там появлялись русские рабочие. В 1915 году, когда возникла угроза захвата Риги германскими войсками, было принято решение о массовой эвакуации предприятий в тыловые районы Российской империи. Выезжали они вместе с работниками. Так Рига потеряла основную часть русских жителей.
Кстати, одним из лозунгов националистов в период перестройки стал призыв любыми путями усилить миграцию русских и добиться уверенного преобладания титульных народов в республиках, даже если это приведет к остановке важных экономических проектов. Слова «мигрант» и «стагнат» были главными ругательствами в адрес русских со стороны националистов в конце 1980-х годов. Сотни тысяч русскоязычных жителей Латвии выдавили из республики с помощью мощного прессинга, создания невыносимых условий жизни, введения института «неграждан» осенью 1991 года. То же самое происходило и в Эстонии. С этого начался демографический закат Прибалтики. Сейчас там несколько подправили статистику беженцы с Украины, но в стратегической перспективе, конечно, следует ожидать уменьшения титульных этносов. Однако власти этих стран мыслят лишь в рамках своего поколения. Их, скорее, заботит, что население стареет и это может серьезно ударить по пенсионной системе. А вот что будет, скажем, через пару веков?
Чтобы полностью выкорчевать из общественного пространства русский язык и русскоязычных, они делают ставку на ментально-лингвистический национализм. Простого владения языком уже недостаточно: даже если ты говоришь на латышском, но с акцентом, это раздражает. Уничтожены все школы с частичным преподаванием на русском языке, школьникам запрещено говорить на русском даже на переменах, а тех, кто это делает, терроризируют. Все это приводит к психологическим травмам, личным и семейным трагедиям, некоторые ученики начинают стыдиться происхождения своих родителей. Но часть русскоязычных принимает правила игры: мы видим их в том числе среди эстонских и латвийских политиков, причем они пытаются быть большими латышами и эстонцами, чем представители титульного этноса.
– Вы назвали несколько идеологических моделей, сменявших друг друга в Прибалтийских странах. Как они формировались? В них просматривается общая схема, не раз использованная в Восточной Европе, на границах России, на Ближнем Востоке, в Латинской Америке.
– Действительно, есть общие моменты. Тем более что сегодня мы наблюдаем взаимопроникновение подобных схем – прибалтизацию Украины и украинизацию Прибалтики. Скажем, в языковых вопросах страны Прибалтики явно консультировали украинских националистов. А вот полная отмена морали пришла в Прибалтику с Украины. Сейчас мы слишком часто слышим: «Нам позволено все, у нас есть историческое окно возможностей полностью выкорчевать русских на своих землях». К сожалению, в истории Прибалтики такое уже бывало. В средневековой Риге существовала «русская деревня» – целый квартал с православной церковью, в котором жили русские купцы и ремесленники. Он был уничтожен в ходе Реформации…
Сегодня русский язык и русская культура принудительно, буквально кайлом, выбиваются из общественного пространства и сохраняются исключительно в домашнем мирке или социальных сетях. И то скрытно, потому что за лайк или за «неправильный» пост на русском можно с легкостью подвергнуться уголовному преследованию.
– Как формировался этот образ «чужого»?
– Использовались страхи и мифы: «мы маленькие – Россия большая», «мы – вымирающий народ, а у нас наплыв русских», «русская культура менее развитая, а мы под немцами росли и стали Западом». Последний стереотип отчасти объясним особенностями бытового опыта латышей. Кого они видели до революции? Немецких баронов. Они пытались подражать им или даже сознательно онемечиваться. Это был такой подобострастный взгляд прислуги на хозяина. Что же касается русских, то прибалты в первую очередь видели чиновников, купцов, простых людей, чей культурный код казался им чуждым. И из этого фрагментарного опыта формировалось пренебрежительное отношение к русским в целом. Понятно, что те эстонцы и латыши, которые попадали в Петербург и становились обслугой, молочниками, зеленщиками, булочниками, видели других русских. И у них градус национализма был ниже. А вот те, кто оставался на местах, культивировали в себе местечковые умонастроения. В среде национальной интеллигенции все бурлило и в 1918 году привело к тому, что группка людей, которые никого, кроме самих себя и своих друзей, не представляли, провозгласила независимость республик. У них было ощущение, что они – недооцененные европейцы, что они не хуже тех же бельгийцев или французов, а из-за русских Европа их не замечает. И они всячески пытались это выказать, вели себя как «большие» европейские страны, при этом спекулируя на том, что они «маленькие».
– Сейчас это мироощущение осталось? Или теперь они себя чувствуют «большими» европейцами?
– Они себя чувствуют ловкими европейцами, которые умеют налаживать контакты. Сейчас главная задача для прибалтийской дипломатии – оставаться в ядре евроатлантических структур, в ядре любых интеграционных начинаний. Например, под приглядом Лондона Рига сейчас является соучредителем коалиции по выпуску дронов в помощь Украине. Они крайне болезненно воспринимают, когда их игнорируют или забывают пригласить на какие-то западные дипломатические посиделки.
– На какой почве в странах Прибалтики возник антисемитизм?
– Антисемитизм в Прибалтике родился еще в XIX веке. В Эстонии евреев было мало, в Литве их проживало свыше 200 тысяч, а в Латвии – более 70 тысяч. Это был серьезный фактор – экономический, социальный, внутриполитический. Евреи тоже воспринимались как чужаки, да к тому же как более удачливые конкуренты в сфере торговли. Существовали группировки, где антисемитизм культивировался. Например, студенческие корпорации – сообщества полумасонского типа, созданные по образцу немецких аналогов. Смыслом их существования были некие таинственные обряды, неумеренное потребление пива и показной патриотизм вперемешку с ультранационализмом. Именно в такой среде вызревал звериный антисемитизм. Его первые проявления отмечаются в 1920-е годы – это избиение евреев в Латвийском университете. Выходцы из студенческих корпораций позже заняли видное место в коллаборационистских структурах. Так, один из самых кровавых палачей среди коллаборационистов, глава латышской вспомогательной полиции СД (Служба безопасности нацистской Германии. – Прим. ред.) Виктор Арайс, был выходцем из студенческой корпорации «Леттония». Позже евреи обвинялись в том, что они приняли советскую власть и работали в советских органах.В период авторитарных режимов Карлиса Улманиса в Латвии, Антанаса Сметоны в Литве и Константина Пятса в Эстонии евреев выдавливали из бизнеса и торговли. По настоянию немецкой дипломатии из Германии отзывались корреспонденты-евреи латвийских изданий. Это подавленное состояние еврейских кругов привело к тому, что летом 1940 года в их среде, за исключением уж совсем зажиточных семей, вхождение Прибалтики в состав СССР было воспринято с оптимизмом. И именно из этой среды вышла часть активистов, задействованных в формировании органов советской власти на территории Прибалтийских республик. Уже летом 1941 года коллаборационисты и ультранационалисты использовали этот факт для обращения ненависти даже на тех, кто никакого участия в деятельности советской власти не принимал. То есть любой еврей воспринимался как большевик.
– По отношению к русским работала та же схема?
– В меньшей степени. Хотя были попытки использовать подобные обвинения. Главный коллаборационист Эстонии, Хяльмар Мяэ, пытался добиться от германских оккупационных властей решения о выселении из Эстонии всех русских. Но немцы тогда были нацелены прежде всего на отделение реальных врагов от тех, кого можно контролировать. Когда они поняли, что большинство местного русского населения особых симпатий к советской власти не испытывало, то идеи Мяэ приняты не были. Естественно, проверяли всех, и в случае подозрений или по доносам эстонских соседей русские тоже репрессировались.
Германским оккупантам понравились старательность латышских коллаборационистов в карательных операциях и тщательность, с которой они выполняли задания. Наименование полицейских батальонов «литовскими», «латышскими» и «эстонскими» подавалось как своего рода награда за службу Рейху, за участие в уничтожении мирного населения и в других преступлениях. И если сначала коллаборационистам давали медальки для восточных народов, что их унижало, то в дальнейшем они получали такие же железные кресты, как и немцы, чем чрезвычайно гордились. Как и их потомки.
– Каково сегодня отношение прибалтов к преступлениям, которые совершали их нынешние национальные герои? На территории Прибалтики были концлагеря, уничтожались мирные жители деревень, в том числе российских и белорусских. Разве можно это вписать в собственный положительный образ?
– Можно. Они говорят: «Виноваты не мы, а немцы, которые пришли к нам и обманом заставили участвовать в своих преступлениях». Виновата советская власть, которая «возбудила ненависть к евреям». То есть идет системная работа. Отрицается, что лагерь в Саласпилсе был концентрационным. В межведомственных переписках и в главных СМИ не упоминается, что Латышский легион – это легион СС. Самым наглым образом отрицается факт осуждения Латышского и Эстонского легионов СС Нюрнбергским трибуналом. Пытаются подвести их под исключение на том лишь основании, что в поздние периоды войны большинство бойцов этих легионов были мобилизованными. Но изначально костяк и Латышского, и Эстонского легионов СС составляли добровольческие формирования. Также показательна история с книгой «Наши» литовской писательницы Руты Ванагайте (см.: «Русский мир.ru» №11 за 2017 год, статья «Я хотела, чтобы меня услышала Литва…»). Она показала неприглядную картину соучастия литовцев в убийствах своих еврейских соседей. Руту начали травить, буквально выжили из страны. В такое «зеркало» им смотреться очень не хотелось.
В 1990–2000-е годы предпринимались шаги, чтобы каким-то образом разделить еврейский и славянский вопросы. Прибалтийские власти были готовы осторожно извиниться перед Израилем, но не собирались просить прощения у соседей за сожженные деревни в Белоруссии и России. Только в ходе одной карательной операции «Зимнее волшебство» в феврале-марте 1943 года было уничтожено до 12 тысяч жителей приграничных белорусских и русских территорий и более 7 тысяч угнали в Саласпилсский концлагерь, где многие погибли. Показательно, что костяком карательных отрядов были латышские полицейские батальоны и команда Арайса. А дальше случилась потрясающая история. Смертность в концлагере была колоссальной, выживших детей раздавали по разным приютам, в том числе их забирали и местные православные общины. Многим ребятам просто некуда было возвращаться – их близкие погибли, родные деревни были сожжены. И вот эти насильственно угнанные русские дети войны, пережившие концлагерь, вынужденно остались на территории Латвии. А в 1991 году они внезапно стали «оккупантами» и «негражданами»! Невероятный цинизм!
– Прибалтийские элиты не рискуют открыто признать идеологию нацизма. Но по отношению к русскоязычным применяют откровенно нацистские практики сегрегации и поражения в правах…
– Формально нацистская идеология и символика в Прибалтике запрещены. На практике же это было сделано для того, чтобы уравнять нацистскую символику с советской. Я не знаю примеров наказания за использование нацистской символики, в то время как к советской они придираются. Даже ордена с маленьким изображением серпа и молота достаточно, чтобы выписать штраф. Кроме того, у них распространена свастика, они ее считают своим древним солярным знаком и всячески культивируют. В довоенной Латвии свастика, только красного цвета, была знаком латвийской авиации.
– Приходилось ли вам лично сталкиваться с русофобией в Прибалтике?
– Я родился в Риге. Мой отец был инженером гражданской авиации и работал в сфере стандартизации и метрологии. В 1992 году я поступил на историко-философский факультет Латвийского университета. Но мой отец был членом комиссии по референдуму о сохранении СССР 17 марта 1991 года, нам поступали угрозы, в итоге семья приняла решение переехать в Россию. Уже тогда было понятно, что завод, где работал отец, вскоре закроется. Русский детский садик, где трудилась мама, тоже находился под угрозой закрытия. Нужно было думать и о младшей сестре. И мы уехали, о чем ни разу никто из нас не пожалел.
В 2001 году я вернулся в Ригу, чтобы защищать интересы Отечества в посольстве России и работал там сначала в должности атташе, потом получил ранг третьего, затем – второго секретаря второго класса.
– Сносы памятников советским воинам происходили уже после вас?
– Тогда мы, наоборот, старались активно чинить, а когда было возможно, то и ставить наши памятники. В это время Латвия старалась не раздражать Москву, поскольку готовилась вступить в НАТО и ЕС и делала все, чтобы ей не помешали. Естественно, не обошлось без интриг. Западные союзники в Москве тогда говорили: «Дайте Прибалтике вступить в эти структуры, их страхи улягутся, в отношениях наступят лучшие времена». На самом деле это был обман. Они только и добивались того, чтобы вступить в эти структуры. Если раньше международные организации хотя бы иногда критиковали Прибалтийские страны за несоблюдение прав человека, то вступление в ЕС означало, что они становятся членами «закрытого клуба», в котором не принято всерьез упрекать друг друга. После того как они стали членами ЕС, были отринуты все возможности договоренностей, системы сдержек и противовесов, включая элементарные нормы приличия.
– В Латвии вас объявили персоной нон грата?
– Да. И меня, и моего коллегу Александра Дюкова. Это сделал в 2012 году министр иностранных дел, нынешний президент Латвии Эдгар Ринкевич – за проведение документально-исторической выставки «Угнанное детство». Она рассказывала о судьбах детей, попавших в Саласпилсский концлагерь. В экспозиции были представлены фотодокументы, архивные материалы и воспоминания узников, которые тогда были еще живы. Выставка показывала те ужасы, которые они претерпели от латышских коллаборационистов в 1943 году. Официальной Риге это не понравилось. Выставка успешно прошла в Москве, готовилось ее проведение в Риге. Вот тогда и были предприняты меры, чтобы не допустить показа этих материалов латвийским зрителям.
– С какими архивами вы работали при подготовке своих книг?
– Книги, которые я писал и редактировал, – это не только монографии, но и сборники документов. Они основаны на материалах из разных архивов – российских, белорусских, германских, прибалтийских. Это позволило получить объемную картину. Мы изучали материалы, описывающие то или иное событие с разных точек зрения: донесения партизан, документы Государственной чрезвычайной комиссии по подсчету ущерба от немецко-фашистской оккупации, германские отчеты, документы коллаборационистов. Так, когда мы с коллегами готовили сборник документов по карательной операции «Зимнее волшебство», то поняли, насколько важны свидетельства коллаборационистов. Они дают представление об умонастроениях в латышской глубинке, о вернувшихся с этой операции латышских полицаях, о том, как они хвастались своими преступлениями. Таким образом мы восстанавливаем историческую действительность с той степенью подробности, которую только можно найти. Мы привлекаем все документы, которые касаются конкретных исторических событий. Поэтому всерьез упрекнуть нас в односторонности невозможно.
