Наталия Таньшина 
Как известно, Петр I прорубил окно в Европу. А европейцы именно тогда заново открыли для себя Россию. Открыли и изумились. Ведь в представлениях «просвещенного» европейского общества далекая Московия, как они именовали Русское государство, выглядела страной с восточными деспотичными порядками и дикими азиатскими нравами. Но стараниями Петра I на месте архаичной, на взгляд иностранцев, Московии появилась европеизированная амбициозная Российская империя, наращивавшая военную и экономическую мощь.
С правления Петра Великого среди европейских мыслителей начинается непрекращающаяся дискуссия о государственных институтах и политическом устройстве России, ее месте в Европе, ее способности или неспособности приобщиться к ценностям западной цивилизации.
Французских философов века Просвещения можно с полным основанием считать пионерами в области россики. Это было связано как с интеллектуальной гегемонией Франции в то время, так и с внешнеполитическими интересами официального Парижа. Дело в том, что «восточный барьер», созданный Францией для противодействия гегемонистским притязаниям австрийских и испанских Габсбургов, со временем стал приобретать все более очевидную антироссийскую направленность. Ведь завоевания Петра I были достигнуты за счет союзников Франции – Швеции и Польши. Поэтому неудивительно, что вплоть до 1740-х годов Версаль отказывался признавать «узурпацию» титула императора русским государем.
Именно Франция сыграла важнейшую роль в формировании образа России в Западной Европе. Стараниями французских просветителей начинает складываться двойственный взгляд на Россию. С одной стороны – это идеализированный образ нашей страны и ее просвещенных правителей, созданный Вольтером, Дени Дидро и их последователями, восхищавшимися деятельностью Петра I и Екатерины II и приветствовавшими возвращение России в семью европейских народов. Кстати, щедрые пансионы императрицы Екатерины были приятным подспорьем в этой их работе. В середине ХХ столетия французский исследователь Альбер Лортолари назвал такой взгляд «русским миражом».
С другой стороны, успехи Петра I посеяли в душах европейцев страх перед воображаемой «русской угрозой». Преобладающая часть интеллектуальной элиты Франции и Европы с середины XVIII века прочно усвоила презрительно-высокомерный взгляд на Россию как на варварскую деспотичную страну, постоянно стремящуюся к экспансии и не имеющую ничего общего с европейской цивилизацией. Активными «популяризаторами» такого подхода были Шарль Луи де Монтескьё и Жан-Жак Руссо. Такой взгляд не был новым, он начал формироваться еще в Средние века, однако просветители закрепили его своим авторитетом.
«Будь я моложе, я сделался бы русским»
«Будь я моложе, я сделался бы русским» – так в глубокой старости Вольтер писал императрице Екатерине II. Что на самом деле думал хитрый и мудрый «король общественного мнения», мы уже не узнаем. Но точно известно, что историей России и Петра I философ весьма интересовался. Ему даже довелось увидеть российского государя: они встретились в 1717 году во время визита царя в Париж, куда тот прибыл 7 мая. По словам Вольтера, он увидел Петра, ходившего по парижским лавкам. «Когда я его увидел сорок лет тому назад, ни он, ни я не думали о том, что однажды я стану его историком», – писал Вольтер своему другу Николя Клоду Тирио 4 марта 1759 года. Однако есть мнение, что эта встреча состоялась при иных обстоятельствах. Дело в том, что 16 мая 1717 года Вольтер оказался узником Бастилии. Некоторые исследователи полагают, что философ мог видеть Петра из окна камеры, если оно выходило в сторону особняка Ледигьер – парижской резиденции царя…
Образы России и Петра, созданные Вольтером, не были статичными. В «Истории Карла Двенадцатого, короля Швеции, и Петра Великого, императора России», опубликованной в 1730 году, философ жестко противопоставляет Московию и Россию Петра I. Его описание Московского царства мало чем отличается от изложения Сигизмунда Герберштейна, австрийского дипломата, автора «Записок о Московии» (1549).
По сложившемуся в Европе канону описания «варварской Московии», Вольтер отмечает, что «огромная сия страна оставалась почти неизвестной в Европе, пока на ее престоле не оказался царь Петр». Заново открывая для себя и читателей Россию, он сообщает, что московиты – типичные варвары; они «менее цивилизованы, чем обитатели Мексики при открытии ее Кортесом». В описании социальной и политической структуры также можно наблюдать характеристики в духе Герберштейна. Все московиты – рабы князя: «Прирожденные рабы таких же варварских, как и сами они, властителей, влачились они в невежестве, не ведая ни искусств, ни ремесел и не разумея пользы оных». В соответствии с моделью описания Московии ренессансными путешественниками Вольтер продолжает: «Древний священный закон воспрещал им под страхом смерти покидать свою страну без дозволения патриарха, чтобы не было у них возможности восчувствовать угнетавшее их иго».
Власть государя «столь же безгранична, как и московитское невежество. Он выносит смертные приговоры и подвергает жесточайшим пыткам». Религия «перемешана с суевериями, к коим они тем сильнее привержены, чем оные нелепее и непереносимее. Мало кто из московитов осмеливается есть голубиное мясо, поелику Св. Дух принято изображать в виде голубя». Кстати, это почитание голубей вслед за Вольтером будут отмечать многие иностранцы, писавшие о России.
В целом религия московитов сродни восточным религиям: «Дважды в год патриарх торжественно выезжает верхом на лошади в сопровождении всего духовенства, и народ простирается пред ним ниц, как это делают татары пред своим великим ламой. Исповедь практикуется лишь для тягчайших преступников, ибо московитам надобно только отпущение грехов, но отнюдь не раскаяние. Получив благословение своих попов, они почитают себя очистившимися, и страх исповеди в противоположность другим христианам не удерживает их ни от воровства, ни от смертоубийства. Они почитают за грех выпить молока в постный день, однако же поголовно все – отцы семейств, священники, жены и девицы – упиваются до бесчувствия по праздникам». Как видим, тезис о повальном русском пьянстве из работ Герберштейна и его последователей перекочевал в труды Вольтера, а резко критическая оценка самим Вольтером православия перейдет в работы следующих поколений ученых. Например, в середине XIX столетия Луи-Антуан Леузон Ле Дюк будет писать о православии как о «мертвой религии» и «гимнастике», а барон Проспер де Барант, посол Франции в России, станет повторять суждения Вольтера о том, что религия не препятствует ни пьянству, ни грабежам. Как гласит один из афоризмов, приписываемых Вольтеру, «книги делаются из книг», а штампы и стереотипы восприятия России переходят из книги в книгу.
Итак, допетровская Русь в изложении Вольтера – это образ цивилизованной Европы в негативе; «примитивная» Россия – идеальный фон, оттенявший французскую «цивилизованность».
С Петра I все начинает меняться, хотя российского государя Вольтер вовсе не идеализирует: «Мощный гений царя, не укрощенный даже варварским воспитанием, развился почти с молниеносной быстротой. Он решил стать человеком, повелевать людьми и создать новую нацию».
Как видим, Вольтер исходит из формировавшегося в эпоху Просвещения взгляда на Россию через оптику «учитель-ученик»: русские «варвары» вполне обучаемы и могут многое перенять у Европы. В то время среди просветителей господствовало убеждение, что от варварства к цивилизации можно перейти в кратчайшие сроки посредством энергичных усилий просвещенного правителя. Петру I это удалось, результаты его обучения в Европе были впечатляющими, и в итоге он вывел свое отечество из варварского состояния.
В то же время Вольтер подчеркивает, что все добродетели Петра «были перемешаны с грубостию в удовольствиях, зверской жестокостию нрава и варварством в отмщении. Управляя народом, он оставался человеком диким. Он выносил приговоры и сам выступал в роли палача, а при застольных оргиях выказывал свое умение рубить головы. Есть африканские властители, кои собственноручно проливают кровь своих подданных, но ведь монархи сии почитаются за варваров. Смерть сына, которого надлежало наказать или лишить наследства, опозорила память Петра, и только теми благодеяниями, коими одарил он народ свой, может быть, заслужил он все-таки себе прощение». Именно такой двойственный образ Петра как варвара, стремящегося к цивилизации, закрепится в европейской интеллектуальной традиции.
«История Российской империи в царствование Петра Великого»
Однако в сочинении «История Российской империи в царствование Петра Великого» (в России эта работа впервые была издана в 1809 году, а в 2022-м появилось ее первое научное издание) такого негативного описания допетровских порядков уже не встречается.
Исследователи до сих пор спорят о возможном заказном характере работы. В отечественной историографии существовала точка зрения, согласно которой в 1757 году российская императрица Елизавета Петровна поручила Вольтеру написать историю ее прославленного отца. Отечественный историк С.А. Мезин обоснованно полагает, что логичнее было бы говорить о взаимовыгодном союзе, заключенном Вольтером и русским правительством. Вольтер был не из тех авторов, кому можно было навязать какие-либо идеи. Тем более он собирал материалы по истории Петра на протяжении двадцати лет и даже просил разрешения приехать в Россию для работы в архивах, но получал отказы. Не имея под рукой достаточного количества материалов, в 1748 году Вольтер опубликовал «Анекдоты о царе Петре Великом», иначе говоря, собрание устных рассказов – жанр, весьма популярный в то время. А когда в начале 1757-го чрезвычайный посол России во Франции граф Михаил Бестужев-Рюмин от имени фаворита императрицы Ивана Шувалова попросил Вольтера приехать в Россию и написать историю Петра, тот уже отказался сам, сославшись на здоровье. Своему же приятелю Сидевилю он писал 9 февраля 1757 года: «Не хочу ни короля, ни самодержавия. Сыт по горло. С меня довольно».
Первый том книги вышел в 1759 году, второй – в 1763-м, причем Вольтер отправлял рукописи в Петербург на проверку и вместе с замечаниями получал подарки в виде мехов и чая.
В этой книге образ Петра претерпел заметную эволюцию. Если в «Истории Карла XII» Вольтер с осуждением писал о казни царевича Алексея, то в этой работе он в какой-то мере реабилитирует поступок Петра и в целом подчеркивает, что жесткие методы были вызваны соображениями государственной необходимости и преследовали цель минимизировать зло, что отмечал еще Макиавелли в своем трактате «Государь». Вольтер пишет: «Во время этой ужасной катастрофы стало ясно, что Петр был только отцом своего отечества и что он считал народ собственной семьей. Казни, которым ему пришлось подвергнуть часть нации, желавшую помешать счастью других, были жертвами, принесенными обществу по горестной необходимости».
Общая оценка Вольтером Петровских реформ апологетична. Повествуя о реакции европейцев на преобразования Петра Великого, философ отмечает: «Европа признала, что он любил славу, но употреблял ее во благо, что его недостатки никогда не умаляли его великих достоинств, что он как человек имел изъяны, но как монарх всегда был велик; что он во всем преодолевал природу – в подданных, в самом себе, на суше и на воде, но он побеждал ее, чтобы улучшить. Искусства, которые он пересадил своими руками в землю, бывшие тогда в значительной части дикими, принесли плоды, стали свидетельством его гения и обессмертили его память. Сегодня кажется, что эти искусства родились в той стране, куда он их принес. Законы, политика, военная дисциплина, флот, торговля, промышленность, науки, изящные искусства – все было усовершенствовано в соответствии с его взглядами». Петр I для Вольтера – «основатель и отец своей империи». Петр Великий, подчеркивает он, «все сотворил. Все, вплоть до общества, было результатом его трудов».
Особое значение Вольтер придает тому, что дело Петра не умерло вместе с ним, а было продолжено его наследниками, точнее, наследницами: «По беспримерному стечению обстоятельств четыре женщины, которые вслед за ним взошли на престол, поддерживали все, что он успел завершить, и доводили до совершенства все, что он учредил».
Поскольку взгляд на Другого – это прежде всего попытка лучше понять самих себя, пример петровских преобразований является для Вольтера уроком исторического оптимизма и гимном человеческому гению: «Правители давно цивилизованных государств скажут сами себе: «Если в ледяном климате древней Скифии человек с помощью одного своего гения совершил столь великие дела, что же должны сделать мы в государствах, где поле для нас подготовили усилия многих веков?»
Американский исследователь Ларри Вульф, анализируя взгляды Вольтера на Россию, справедливо отмечает: «Вольтер, который, возможно, глубоко ошибался в своей оценке Петра и Екатерины, который, возможно, неверно понимал характер и обычаи русского народа и который, конечно, никогда не бывал в России, был тем не менее на протяжении всей своей жизни заворожен Россией, ее судьбой и предначертанием». В то же время, по замечанию Вульфа, желая «упорядочить хаос», мистификатор Вольтер с таким рвением запутывал этот вопрос, что не всегда ясно, рассеял ли он этот хаос или только усугубил его.
К слову, знаменитая метафора «окно в Европу» связана с именем друга Вольтера, графа Франческо Альгаротти. В 1739 году в письме лорду Гервею Альгаротти писал: «Но что рассказать Вам сначала, а что потом об этом городе, об этом большом окне, назову его так, недавно открывшемся на севере, через которое Россия смотрит в Европу?» Пушкин популяризировал эту метафору в «Медном всаднике», прямо указав на Альгаротти как на свой источник информации.
Несмотря на то, что Вольтеру не удалось побывать в России, в нашей стране оказалась его знаменитая библиотека. Вскоре после смерти философа его старшая племянница и наследница, Мари-Луиза Дени, продала за баснословную цену библиотеку, письма, рукописи и одну из копий мемуаров дяди императрице Екатерине II, лицемерно именуя продажу «подарком».
«Мечты мои, философа Дени»
В отличие от Вольтера Дени Дидро удалось побывать в России, где он провел зиму 1773/74 года. Поездка была знаком личной признательности философа императрице Екатерине II, которая помогла ему материально под предлогом покупки его библиотеки. Однако французское правительство поручило философу и дипломатическую миссию: по мере сил попытаться улучшить отношения с Россией.
Несмотря на то, что Дидро оказался в России, по сути, он писал о России воображаемой и совершал «философский вояж». Для него поездка в Россию означала самопроизвольное «перемещение» в его собственном сознании. Так и Вольтер мог путешествовать по России, не покидая своего имения Ферне.
Дидро полагал, что Петр I «милостью неба» вывел Россию из варварства, однако его авторские симпатии никогда не перерастали в восхищение, как это было свойственно Вольтеру. Более того, он подчеркивал, что «Петр I и Екатерина II – явления весьма редкостные, и было бы безумием рассчитывать на слишком частые милости неба». Но российским государем он очень интересовался, о чем свидетельствует его внимание к замыслу установить памятник Петру в Петербурге. Именно Дидро порекомендовал русскому правительству своего друга, сотрудничавшего в «Энциклопедии», скульптора Э.-М. Фальконе, а тот помимо памятника стал автором знаменитой надписи «Петру Первому Екатерина Вторая» (см.: «Русский мир.ru» №5 за 2022 год, статья «Петру I – Екатерина II»).
В «Мечтаниях Дени-Философа наедине с самим собой» (другой перевод: «Мечты мои, философа Дени») в одной из «бесед» с императрицей Дидро заявлял, что в Риге, на русской границе, он обзавелся новой душой, и уверял своих друзей: «Я никогда не чувствовал себя более свободным, чем с той минуты, когда я оказался в стране, которую вы называете страной рабов, и никогда не чувствовал себя более рабом, как в стране, которую вы называете страной людей свободных».
Поскольку перед Дидро стояла негласная задача улучшения отношений между Россией и Францией, в «Мечтаниях» он подтверждал культурные связи между двумя странами и особенно отмечал культ Екатерины II во Франции: «В Париже нет ни одного честного человека, ни одного человека, наделенного душой и разумом, который не был бы поклонником вашего величества. Все академии на вашей стороне, все философы, все литераторы, и они не скрывают этого». В финале он обращался к соотечественникам с призывом: «Приезжайте в Петербург хотя бы на месяц. Приезжайте освободиться от давно унижающих вас оков; только тогда вы почувствуете себя теми, кто вы есть на самом деле!» К концу столетия личные мечтания Дидро стали сюжетом водевилей, вроде поставленного в Париже в 1802 году Allons en Russie! («Поедем в Россию!»). Подобное путешествие было в то время якобы не просто «модой», а «настоящим фурором». В числе действующих лиц – художник, актриса, танцор, парикмахер и писатель, надеявшиеся разбогатеть в России. Через десять лет припев Allons en Russie! был подхвачен Наполеоном Бонапартом, а спустя тридцать лет после французского императора маркиз Астольф де Кюстин тоже советовал читателям отправить своих детей в Россию, но совсем с другой целью: убедиться собственными глазами, что худшего места на земле, чем Россия, просто не существует.
«Мне хотелось бы видеть многих русских в Париже и многих французов в Петербурге»
Завершается беседа Дидро буйной международной фантазией: «И, признаюсь в заключение, я был бы в восторге, узнав, что моя родина в союзе с Россией; и мне хотелось бы видеть многих русских в Париже и многих французов в Петербурге. Ни одна нация в Европе не усваивает так быстро французское, как Россия, – и в отношении языка, и в отношении обычаев».
Однако даже в этом потоке лести мечтатель Дидро остается очень рациональным, а единая Европа представляется ему исключительно Европой французской. Франции, по его мнению, был выгоден союз с Россией, отсюда и такая похвала: «…не думаю, чтобы наш двор простил вам искренно ваше величие. Вместе с тем я не сомневаюсь, что он понимает все выгоды, которые мог бы извлечь из соглашения с державой, уже и теперь грозной и быстро идущей к могуществу, пределы которого трудно себе представить». При этом прагматичный мечтатель Дени четко понимает, что такая ситуация будет продолжаться до тех пор, «пока интересы не подскажут иного – таков вечный закон империи».
Интересы подсказали «иное» весьма скоро. Будучи страстным поклонником Екатерины Великой во время своего пребывания в Санкт-Петербурге, впоследствии рациональный Дидро уже писал о «честолюбивых замыслах» русских властей и предлагал русскому правительству расстаться с мыслью о внешних завоеваниях.
***
Итак, Вольтер и Дидро стояли у истоков французского русофильства или «русского миража». Они восхищались деятельностью Петра I и Екатерины II и приветствовали возвращение России в семью европейских народов после нескольких столетий вынужденного от нее отчуждения. В рамках такого подхода миф о «русском варварстве» был сменен мифом о «русской цивилизации», которая ассоциировалась с деятельностью просвещенных правителей. Такие культурно-географические мифы, или «миражи», формировались не только в отношении России, но и других стран. А миф о Петре I имел прототипом французские реалии, а именно «короля-солнце» Людовика XIV, продемонстрировавшего потенциал сильной власти, сконцентрированной в руках государя (притом что власть Людовика XIV была абсолютной лишь в теории, но не на практике). Кроме того, Вольтер и Дидро стремились использовать предполагавшуюся прогрессивность русского правительства как средство давления на правительство Людовика XV.
Стараниями этих просветителей во французском общественном мнении было создано позитивное представление не только о Петре, но и о Екатерине Великой как истинной наследнице и верной продолжательнице его дела. Однако имелась и обратная сторона медали: сторонники противоположного взгляда на Россию внешнюю политику Екатерины II трактовали как реализацию аннексионистских замыслов и проектов Петра I, свидетельством чему станет подложное «Завещание Петра Великого» (см.: «Русский мир.ru» №10 за 2022 год, статья «История одного фейка»).
К сожалению, именно такой негативный взгляд на Россию стал доминирующим во французском обществе, а основы его были заложены в трудах Руссо и Монтескьё.
Дискуссия о Петре Великом, начатая просветителями, оказала влияние и на споры российских мыслителей о путях развития России. Создавая лестный европейцам миф о Петре как прилежном ученике Запада, просветители, по сути, перечеркивали все допетровское развитие Русского государства, отмечая, что до царя-преобразователя там были лишь мрак и хаос. Этот миф укоренился не только в Западной Европе, но и в самой России.
