Алексей Карпов 
Предлагаемый вниманию читателя проект не является систематическим изложением или, тем более, курсом русской истории. Это именно хроника или, точнее, хроники – авторский взгляд на события того или иного года. Причем автор сам выбирал то событие или те события, которые казались ему интересными или значимыми: иногда – не самые заметные на первый взгляд; иногда – очень заметные и, в полном смысле этого слова, определяющие общее направление истории страны и народа.
Продолжение. Начало см.: «Русский мир.ru» №1–12 за 2024–2025 годы и №1–4 за 2026 год.
Год 1116-й
Среди многочисленных событий этого года выделим одно. Это начатая князем Владимиром Мономахом война с императором Алексеем I Комнином (1081–1118) – последняя в истории двух стран. Летопись рассказывает о ней кратко, и многое в ее рассказе кажется непонятным.
Из Ипатьевской летописи:
«В то же лето пошел Леон, цесаревич, зять Владимиров, на Кир Алексея цесаря, и сдались ему несколько городов дунайских. И в Дерестре городе обманом убили его два сарацина, посланные цесарем, месяца августа в 15-й день…»
Этот «цесаревич Леон» или «Леон Девгеневич» (то есть Диогенович), как называли его на Руси, был самозванцем. Он выдавал себя за чудесно спасшегося сына византийского царя Романа IV Диогена (1068–1071), хотя настоящий сын Диогена Лев (Леон) погиб при осаде Антиохии еще в конце 70-х или начале 80-х годов XI века. Владимир Мономах признал самозванца и женил его на своей дочери Марии (Марице).
Подобные авантюристы и тогда, и особенно позже во множестве появлялись в Византии. Слишком часто там менялись императоры, и слишком многие наследники престола погибали насильственной или загадочной смертью, так что почва для самозванчества была весьма плодородной.
Из византийских источников известен один из таких самозванцев, объявивший себя сыном Романа Диогена. По словам византийской писательницы-принцессы Анны Комнины, он не принадлежал к знатному роду, но происходил «из низов», в прошлом был воином. Собрав вокруг себя половцев, лжецаревич около 1094 года начал войну против законного императора Алексея I Комнина, но был обманом захвачен в плен и ослеплен. Сведения об этом тогда же дошли и до русского летописца, который внес их в летопись под 1094/95 годом, не вдаваясь в вопрос о том, был ли этот «Девгеневич» настоящим царевичем или нет:
«Ходили половцы на греков с Девгеневичем, воевали в Греческой земле; и цесарь (император. – Прим. авт.) захватил Девгеневича и приказал его ослепить».
Иногда считают, что за этого-то несчастного Мономах и выдал свою дочь. Но если так, то он очень жестоко обошелся с ней. Лже-Диогену, если он действительно выжил и сумел убежать на Русь, ко времени вступления в брак должно было быть далеко за 60. Старик, да еще и слепец – более чем неподходящая партия для русской княжны!
Однако история самозванчества знает много примеров, когда одно и то же имя принимали на себя разные люди, никак не связанные друг с другом. Можно думать, что и здесь имел место такой случай, и «Девгеневич» статьи 1094/95 года и зять Мономаха – разные люди.
Так или иначе, но Лже-Диоген оказался нужен русскому князю и очень вовремя подвернулся ему, что называется, под руку. Именно с помощью новоиспеченного зятя Владимир Всеволодович вознамерился воплотить в жизнь весьма амбициозный проект – установление своей власти на Дунае. К 1116 году он уверенно чувствовал себя на киевском княжеском столе и готов был развернуть политику своей державы на юг, бросив вызов самому императору Алексею. Не будем забывать, что киевский князь и сам по матери принадлежал к византийскому царскому роду и свое греческое имя носил с очевидной гордостью.
Среди городов, занятых самозванцем, русский летописец назвал Дерестр, или Доростол (нынешний город Силистра в Болгарии), – крупнейшую болгарскую крепость на Дунае, некогда служившую главной военной базой для киевского князя Святослава Игоревича в его войнах. Напомню, именно здесь, на Дунае, видел Святослав середину своей державы, вознамерившись создать империю, соперничающую с Византийской.
Надо полагать, Владимир Мономах, как и его пращур, считал Нижнее Подунавье зоной своих интересов. Обладание этим районом давало ощутимую экономическую выгоду, а также позволяло оказывать влияние на процессы, происходившие как в Византии, так и среди кочевавших здесь половцев и печенегов – попеременно то противников, то союзников русских князей.
Искренне ли верил князь Владимир Всеволодович в царственное происхождение своего зятя? Трудно сказать наверняка. Но думается, что он, по крайней мере, хотел в это верить: за откровенного авантюриста и проходимца русский князь вряд ли согласился бы выдать свою дочь. Хотя в политике случается всякое, и отцовские чувства порой уступают место голому политическому расчету.
Последняя в истории русско-византийская война сложилась для Владимира Мономаха неудачно. 15 августа того же, 1116 года «царевич Леон» был убит в Доростоле двумя «сарацинами», подосланными императором Алексеем. Но Мономах отнюдь не остановил на этом военные действия. Он продолжил их – теперь уже в интересах своего малолетнего внука Василия, которого русские летописи называют то Васильком Леоновичем – по отцу, то Васильком Маричиничем или Маричичем – по матери, и притом именуют «царевичем». То есть авантюра с самозванцем продолжилась даже после смерти самозванца.
Из Ипатьевской летописи:
«…В то же лето князь великий Владимир послал Ивана Войтишича и посадил посадников по Дунаю… В то же лето ходил Вячеслав (Владимирович. – Прим. авт.) на Дунай с Фомой Ратиборичем. И, придя к Дерестру и ничего не добившись, возвратились…»
Как видим, императору Алексею удалось выдавить русские отряды с Дуная и отвоевать Доростол. Попытка Мономаха вновь захватить город ничего не дала.
Однако неудачу дунайских походов русского князя можно признать лишь относительной. После смерти императора Алексея Комнина (15 августа 1118 года) Владимиру удастся восстановить выгодные отношения с Византийской империей и даже заключить новый династический союз – уже вполне легитимный, выдав в 1122 году свою внучку (дочь князя Мстислава Владимировича) за сына правящего императора Иоанна II Комнина (1118–1143). Правда, новоиспеченный зять русского князя вскоре уйдет из жизни – к великому огорчению не только своего отца и жены, но и ее русской родни.
***
Удивительно, но в эти годы у Владимира Мономаха хватало сил на то, чтобы действовать, и притом весьма агрессивно, сразу на нескольких направлениях. В том же, 1116 году он организует военную экспедицию против половцев на Дон, в самое сердце Половецкого поля. Для его сына Ярополка донской поход обернулся неожиданной личной удачей:
«…В то же лето послал Владимир сына своего Ярополка, а Давыд (Святославич. – Прим. авт.) сына своего Всеволода на Дон, и взяли три города: Сугров, Шарукань, Балин. Тогда же Ярополк привел себе, взяв в плен, жену, весьма красивую, дочь ясского князя1…
В то же лето бились половцы с торками и с печенегами у Дона, и рубились два дня и две ночи, и пришли на Русь к Владимиру торки и печенеги…»
1 Ясы, или аланы, – предки нынешних осетин.
На следующий год пристанище на Руси попросят еще и некие «беловежцы» – по-видимому, обитатели Белой Вежи (или Саркела), старой, еще хазарской крепости на Дону. Жестокая степная война между половцами и торками затронула и их, заставив покинуть родные места. Владимир примет и этих изгнанников – возможно, видя в них силу, способную в будущем угрожать не только половцам, но и Византии.
Надо сказать, русские князья вообще охотно принимали торков, берендеев и прочих кочевников, предоставляя им земли на южном пограничье своей земли. «Свои поганые» становились заслоном, щитом, прикрывавшим собственно русские земли от их «диких» сородичей. Торки и берендеи с ненавистью относились к половцам и участвовали на стороне русских князей в войнах с ними. Киевские князья неизменно привлекали «своих поганых» и к внутренним, междоусобным войнам. Со временем «торкский» фактор станет важнейшим в борьбе русских князей за «златой» киевский стол.
***
Еще одно событие этого года не имело никакого отношения к внешней или внутренней политике Руси. Но в истории русской культуры оно поистине судьбоносно. В 1116 году игумен киевского Выдубицкого Михайловского монастыря Сильвестр (в будущем епископ Переяславский) составил одну из редакций знаменитой «Повести временных лет» – первого сохранившегося русского летописного свода. Его запись об этом, сделанная несколькими годами позже, сохранилась в составе Лаврентьевской летописи, в списке XIV века:
«Игумен Сильвестр Святого Михаила написал книги сии Летописец, надеясь от Бога милость получить, при князе Владимире, когда княжил он в Киеве, а я в то время игуменствовал у Святого Михаила, в 6624 (1116), индикта 9 лета. А кто читает книги сии, помяни мя в молитвах».
До нашего времени дошли две редакции «Повести временных лет»: одна в составе Лаврентьевской летописи, другая – Ипатьевской. Как полагают, обе редакции (в историографии их с некоторой долей условности принято называть Второй и Третьей) были созданы в годы киевского княжения Владимира Мономаха. Игумен киевского Выдубицкого монастыря Сильвестр признается автором более ранней (Второй). Появление же следующей (Третьей) редакции историки связывают с сыном Мономаха, князем Мстиславом Владимировичем, переведенным отцом в 1117 году из Новгорода в Южную Русь.
Созданная при Владимире Мономахе летопись легла в основу всего последующего русского летописания. Пройдут века – и летописцы Москвы, Новгорода, Твери или отдаленных окраин Русского государства по-прежнему будут начинать свой труд памятными словами о том, «откуду есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее княжить и откуду Руская земля стала есть»; по-прежнему будут рассказывать о первых киевских князьях, потомками и продолжателями дела которых стали московские великие князья и цари.
Год 1117-й
Из Ипатьевской летописи:
«Привел Владимир Мстислава из Новгорода, и дал ему отец Белгород, а в Новгороде сел Мстиславич, сын его, внук Владимиров…»
Чуть подробнее говорится о том же в Новгородской Первой летописи старшего извода:
«Пошел Мстислав в Киев на стол из Новгорода, марта в 17-й день, а сына Всеволода посадил в Новгороде на столе».
И далее:
«В то же лето было знамение в Новгороде, в Святой Софии, от грома, месяца мая 14-й день, в 10-м часу: когда пели вечерню, один из диаконов поражен был громом, а весь клирос с людьми пали ниц, но живы остались. А вечером было знамение в луне…
В лето 6626 (1118)… В то же лето привел Владимир с Мстиславом всех бояр новгородских в Киев, и приводил их к честному кресту, и отпустил их домой, а иных у себя оставил…»
Можно не сомневаться: оставил «иных» из новгородских бояр в Киеве князь Владимир в качестве заложников – дабы обеспечить безопасность своего внука, юного новгородского князя Всеволода Мстиславича.
…Перейдя по воле отца в Белгород – ближайшую к Киеву крепость, – Мстислав становился фактическим соправителем отца – подобно тому, как это было в Византии, где старший царевич еще при жизни родителя провозглашался императором-соправителем. Цель Владимира, очевидно, состояла в том, чтобы впоследствии, после его смерти, Мстислав без каких-либо осложнений смог занять «златой» киевский стол.
Примечательно, что помимо Белгорода Мстислав получил и Южный Переяславль – родовое гнездо Мономашичей, которым стал владеть совместно с братом Ярополком. Более того, князь Владимир Всеволодович тщательно продумал и последующее престолонаследие. Задуманная им политическая комбинация должна была навечно закрепить Киев за его потомками. При его непосредственном участии был скреплен крестным целованием договор между двумя его старшими сыновьями: Мстиславом и Ярополком. По этому договору (остававшемуся пока что в глубокой тайне), после смерти Мстислава Киев должен был перейти к Ярополку, но после Ярополка достаться старшему сыну Мстислава, Всеволоду – тому самому, который и был переведен в Новгород, на место отца.
Осуществление этого плана облегчалось тем, что у князя Ярополка Владимировича не было сыновей и ему не приходилось заботиться о наделении их волостями. У Мстислава же имелось несколько сыновей, и старшие – Всеволод, Изяслав, Ростислав и Святополк – всегда и во всем действовали заодно друг с другом, представляя собой мощную и сплоченную силу.
Но у этого, казалось бы, блестящего плана имелся изъян. В своих расчетах Владимир Мономах не учел интересы собственных младших сыновей от второго брака, и прежде всего княжившего в далекой «Залесской» земле Юрия Долгорукого. Именно Юрий при поддержке своего брата Андрея вмешается в ход событий и выгонит в 1132 году из Переяславля племянника, Всеволода Мстиславича. Так тщательно продуманная Мономахом политическая комбинация потерпит крах, а конечным итогом раскола в Мономаховом семействе станет потеря ими Киева…
Как видно, вступив на «златой» киевский стол, Владимир начал рассматривать Киев как свою новую «отчину», которую он был волен передать по наследству детям. Подобный взгляд логично вытекал из тех принципов политического устройства Руси, которые были провозглашены на Любечском съезде 1097 года и которые Владимир, будучи переяславским князем, старался безусловно соблюдать. Тем более что Киев и был в точном смысле слова его «отчиной» и «дединой» – владением отца, деда и прадеда.
Правда, в Любече Киев был признан «отчиной» Святополка, а за Владимиром закреплялись Переяславль и «залесские» земли. Но, сменив Святополка в Киеве (причем не по своей воле, но по мольбе самих киевлян!), Владимир унаследовал и права на Киев своего двоюродного брата. Во всяком случае, сам он был твердо уверен в этом.
Однако с таким пониманием условий Любечского договора не мог согласиться сын и прямой наследник Святополка, волынский князь Ярослав. Он смирился с переходом Киева Владимиру в 1113 году, но, очевидно, полагал, что Киев должен достаться ему после смерти Мономаха, ибо в династическом отношении сын Святополка Изяславича был старше своих троюродных братьев, Мономашичей.
По всей видимости, Ярослав правильно истолковал действия Мономаха как его попытку закрепить Киев за своим потомством. Не случайно открытые военные действия между князьями начались сразу после того, как сын Мономаха был переведен в Белгород.
Поначалу в этой войне Владимир получил поддержку большинства русских князей.
Из Ипатьевской летописи:
«…В то же лето ходил Владимир на Ярослава к Владимиру (Волынскому. – Прим. авт.), и Давыд, [и] Ольговичи, и Володарь, и Василько. И осадили его в городе Владимире, и стояли шестьдесят дней, и заключили мир с Ярославом. Ярослав же покорился и ударил челом дяде своему Владимиру; Владимир же дал ему наставление обо всем, повелев ему приходить к себе, «когда тебя позову». И так, заключив мир, разошлись каждый восвояси…»
Киевский летописец говорит о полном успехе объединенной рати и о покорности волынского князя. Однако в другом летописном своде – Лаврентьевской (Суздальской) летописи – акценты расставлены несколько иначе:
«…Ходил Владимир на Ярославца Святополчича к Владимиру и помирился с ним; и пошел Владимир от него, сердясь на него сильно».
И действительно, конфликт между дядей и племянником был далеко не исчерпан. Новая война между ними началась очень скоро.
Год 1118/19-й
Из Лаврентьевской летописи:
«Бежал Ярославец Святополчич из Владимира (Волынского. – Прим. авт.) в Польшу. И послал Владимир сына своего Романа во Владимир княжить…
В то же лето преставился князь Роман, сын Владимиров, месяца января в 15-й день2…
В то же лето послал Владимир другого своего сына, Андрея, княжить во Владимир».
2 По Ипатьевской летописи, 6 января (1119 года).
В Ипатьевской летописи сообщается о бегстве Ярослава Святополчича не в Польшу, а «в Угры» (Венгрию). Причины же и обстоятельства этого объясняются в более поздних летописях, и объясняются неладами в личной жизни волынского князя. Впрочем, зависимость здесь могла быть обратной. Разрыв Ярослава Святополчича с женой мог быть следствием его разрыва с Мономахом:
Из Воскресенской летописи (XV век):
«Ярослав Святополчич отослал от себя жену свою, дщерь Мстиславову, внучку Владимирову. Владимир же, услышав об этом, собрал войска и пошел на него. И убежал Ярослав Святополчич из Владимира (Волынского. – Прим. авт.) в Угры, и бояре его отступили от него…»
Князь Ярослав Святополчич, разумеется, не смирился с потерей Волыни. Он имел давние и прочные связи как с Польшей, так и с Венгрией; был «своим» в обоих этих государствах. Первым браком Ярослав был женат на дочери венгерского короля Ласло (Владислава) I (1077–1095), а его родная сестра Сбыслава была замужем за польским князем Болеславом III Кривоустым (1102–1138). Волынский князь не раз ездил в Венгрию и приводил оттуда военную помощь, в том числе и своему отцу, Святополку Изяславичу; принимал он участие и в войнах на Западе на стороне как венгерских, так и польских правителей. Возможно, Ярослав действительно бежал в Венгрию, но уже вскоре он оказался у зятя в Польше, где и застают его последующие события.
Год 1121-й
Из Ипатьевской летописи:
«…В то же лето приходил Ярослав с ляхами к Червену при посаднике Фоме Ратибориче и воротился обратно, ничего не добившись.
В то же лето преставился в Киеве митрополит Никифор месяца апреля…»
Год 1122-й
Из всех событий этого года выделим одно – пленение ляхами (то есть поляками) перемышльского князя Володаря Ростиславича.
Из Ипатьевской летописи:
«…И Володаря, Василькова брата, схватили ляхи обманом…»
Событие это в одночасье изменило расстановку политических сил на западе Руси.
Подробности случившегося приведены в немецких и польских средневековых источниках.
Незадолго до 1122 года в Перемышль на службу князю Володарю Ростиславичу – в то время союзнику Владимира Мономаха и противнику польского князя Болеслава III – перешел один из знатных польских вельмож, некий «комит» (военачальник) Петр Властович. Он был женат на русской княжне Марии – вероятнее всего, дочери князя Святополка Изяславича, а значит, родной сестре князя Ярослава Святополчича и жены польского князя Болеслава. Как единодушно свидетельствуют западные источники, Петр сделал это не по доброй воле и не с чистым сердцем, но для того, чтобы, втершись в доверие к перемышльскому князю, захватить его в плен и передать в руки полякам. И этот коварный план ему удался.
Володарь возымел полное доверие к мнимому перебежчику и его людям и даже сделал «комита» Петра восприемником от купели своего младшего сына. Вскоре, однако, князь был жестоко наказан за такую доверчивость.
Из Жизнеописания Оттона Бамбергского3:
«…Когда однажды мнимый перебежчик и его товарищи отправились с королем (князем Володарем Ростиславичем. –Прим. авт.) в лес на охоту, ничего дурного не подозревавший король, гонясь за зверем, отъехал от стен далее обычного. Другие отстали, а Петр со своими [людьми] остался с ним. Пользуясь этой удачной возможностью, он схватил короля, доставив своему князю (Болеславу Польскому. –Прим. авт.), как и обещал, бескровную победу над Русью…» (Перевод А.В. Назаренко)
3 До своего поставления на кафедру епископ Оттон (1102/06–1139) двадцать лет провел при польском дворе в качестве капеллана супруги польского князя Владислава I, сестры германского императора Генриха IV. Отсюда польские известия в его немецком Житии.
Дабы освободить отца из плена, его сыну Владимиру (будущему основателю Галицкого княжества, знаменитому князю Владимирку Володаревичу) пришлось выплачивать полякам небывалый по размеру выкуп, состоявший из золота, серебра, драгоценных сосудов и одежд и различного имущества. По словам современника, выкуп был столь велик, что «вся Русь зачахла от непривычной скудости». Серебро и драгоценности для освобождения брата дал и князь-слепец Василько Ростиславич.
Позднейшие польские источники называют какие-то немыслимые суммы, якобы выплаченные за освобождение Володаря. Поляки будто бы настаивали первоначально на цифре в 80 тысяч марок серебра4, но затем согласились на уплату 20 тысяч, причем немедленно были уплачены 12 тысяч, а в залог остальных выплат полякам был передан один из младших сыновей Володаря.
4 Марка – денежно-весовая единица, равная полуфунту, то есть около 200 граммов серебра.
Известный закон жизни: подлость и обман – рано или поздно – влекут за собой неизбежную расплату. Вот и главного участника этой интриги, «комита» Петра, судьба наказала, и очень жестоко. Уважения в обществе (даже польском!) вся эта история ему не принесла. Измена сюзерену, нарушение данной клятвы всегда считались делом постыдным и даже преступным – независимо от того, ради каких высоких целей эта измена совершалась.
В Польше на «комита» Петра была наложена церковная епитимья: он обязался, в частности, построить не менее 70 церквей и несколько монастырей. Ну а спустя пару десятилетий Петр сам стал жертвой чудовищной провокации.
Зимой 1145/46 года он был схвачен новым польским князем, Владиславом II, сыном Болеслава III. Причина ссоры будто бы была та, что в шутливой беседе на охоте Владислав нелестно отозвался о русской жене Петра, обвинив ее в неверности, на что Петр «сказал то же самое Владиславу о его жене, а именно, что она оказала внимание какому-то рыцарю» (перевод Л.М. Поповой). Последствия этой шуточной пикировки оказались совсем не шуточными: Владислав приказал выколоть своему обидчику глаза и отрезать язык (а по сведениям некоторых хроник, еще и оскопить). Изувеченный и ограбленный вельможа не нашел ничего лучшего, как бежать из Польши… на Русь, к родичам своей супруги. Киевский летописец под соответствующим годом сообщает об этом, вспоминая заодно историю двадцатилетней давности и сопровождая свой рассказ соответствующей моралью:
«…Той же зимой Владислав, князь Польский, схватил мужа своего Петрока и ослепил, а язык ему урезал и дом его разграбил, [и] только с женой и сыном выгнал из земли своей, и пошел [тот] на Русь. Как гласит евангельское слово: «Какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф. 7: 2), – тот ведь обманом схватил русского князя Володаря, и умучил его, и имение его похитил всё…»
Впрочем, вскоре сам князь Владислав был изгнан братьями из страны (в польскую историю он вошел с прозвищем Изгнанник), и Петр смог возвратиться обратно в Польшу. Говорили даже, будто к нему вернулись зрение и речь. Умер «комит» Петр в 1153 году.
Продолжение следует.
