Марина Ярдаева 
Ученым до всего есть дело. Они подсчитали, что наиболее часто в лирике Осипа Мандельштама наряду со словами «земля», «воздух», «пространство» встречаются лексемы «время» и «век». И это неслучайно. С эпохой поэт вел нескончаемый разговор. Хотя, скорее, это было выяснение отношений. Он «веку поднимал болезненные веки», а век сопротивлялся, набрасывался на поэта, душил. Схватку с современностью Мандельштам проиграл. Но вечность все расставила по местам.
Поэт родился в январе в 1891-м, ненадежном, как сам он писал, году. Почему ненадежном? Потому что рождение поэта, как рождение новой звезды, – всегда вызов, всегда нарушение привычного порядка вещей? И это тоже. Но не только. Мандельштам дал такую характеристику времени своего появления на свет уже в 1937-м, когда круг жизни почти замкнулся, когда все причины и следствия стали понятными, ощутимыми. И не только в пределах одной биографии. Биография эта совпала с эпохой, с целым историческим циклом, который начался именно тогда, на рубеже веков, и достиг своего апогея в конце 1930-х. Мандельштам, остро чувствовавший время, с легкостью переносившийся из настоящего в античность, с ужасом заглядывавший в грядущее, не увидеть, не понять этих пределов не мог.
Глухие девяностые
Итак, он родился в январе 1891 года. Родился в Варшаве в еврейской семье. Отец, Эмиль Вениаминович, был перчаточником, купцом первой гильдии, но не коммерсантом по духу – статус давал ему право жить вне черты оседлости. Его истинные интересы – европейская литература и немецкая философия. Мать, Флора Осиповна, была пианисткой, учительницей музыки. Книги, музыка, концерты, театры, поездки в Ригу, Выборг, Петербург – вот обстановка самых ранних лет будущего поэта.
В 1897 году семья перебирается в Петербург. Отец старается изо всех сил, чтобы пристроить сыновей в одну из лучших и прогрессивных школ страны – Тенишевское училище. Казалось бы, живи и радуйся, все для этого есть – юность, беспечность, свобода. Но даже ребенком поэт видел и чувствовал, как зреет какой-то нарыв. Память его, «враждебная всему личному», следила за общим «прорастанием времени». «Я помню хорошо глухие годы России, – писал позже Мандельштам в «Шуме времени», – девяностые годы, их медленное оползанье, их болезненное спокойствие, их глубокий провинциализм – тихую заводь: последнее убежище умирающего века. За утренним чаем разговоры о Дрейфусе, имена полковников Эстергази и Пикара, туманные споры о какой-то «Крейцеровой сонате» и смену дирижеров за высоким пультом стеклянного Павловского вокзала, казавшуюся мне сменой династий».
Предчувствия юную душу не обманули. Взрыв случился, когда Осипу было 14. Прогремела первая русская революция. Мятущегося, выброшенного из рутины времени подростка она, конечно, не могла не захватить. Он попытался записаться в эсеры, но борцы за новый мир объяснили ему, что политика – дело взрослых. А родители, как только Осип окончил училище, отправили его от греха подальше в Париж, в Сорбонну. Зачитываясь Бодлером и Верленом, между делом путешествуя по Швейцарии и Италии, поэт отвлекся от волнений русской жизни. Потом были учеба в Гейдельбергском университете и новые путешествия по Европе.
Счастливые десятые
Вернувшись в 1911 году в Петербург и поступив в университет, Мандельштам влился в литературные круги столицы. Познакомившись с Георгием Ивановым и Николаем Гумилевым, он стал завсегдатаем собраний в «Башне» Вячеслава Иванова. Здесь он встретился с Блоком и Ахматовой. Последняя вспоминала их знакомство так: «Тогда он был худощавым мальчиком с ландышем в петлице, с высоко закинутой головой, <с пылающими глазами и> с ресницами в полщеки». Позже они встречались повсюду: в редакциях, у знакомых, на пятницах в «Гиперборее» у Лозинского, в «Бродячей собаке» (см.: «Русский мир.ru» №6 за 2016 год, статья «Под знаком собаки»). В «Собаке», к слову, случилась забавная история. «Маяковский вздумал читать стихи, – писала в дневнике Анна Андреевна. – Осип Эмильевич подошел к нему и сказал: «Маяковский, перестаньте читать стихи. Вы не румынский оркестр». Остроумный Маяковский не нашелся, что ответить».
Собрата по перу в Мандельштаме признали сразу. В 1912 году он вошел в основанный Гумилевым и Городецким «Цех поэтов». В 1913-м опубликован первый сборник его стихов. «Камень», включавший 23 ранних стихотворения, был издан за собственные средства, но книга не канула в бездну, напротив, многое осталось в истории, прочно вошло в сердца потомков. Кто не вспомнит теперь в зимнюю пору: «Сусальным золотом горят в лесах рождественские елки»? И кому не придут в минуты тихой задумчивости на память строчки: «Она еще не родилась, она и музыка, и слово»? Светлые, прекрасные стихи.
И жизнь Мандельштама тогда была такой же – светлой и радостной. Первая половина десятых – самое счастливое время. Единственное, может быть, время, когда настоящему Мандельштам не был чужим. Недолгое время.
Началась война. С одной стороны, она сделала время снова плотным, стремительным и упругим, действительность закручивалась в такой исторический узел и такие открылись обширные метафизические бездны, что поэту и не вообразить. А с другой – человек всегда человек, стихия его страшит, она разрушает устоявшийся быт. А повседневность дорога и поэту.
Стихия захлестнула и Мандельштама. Сначала он рвется на фронт, хотя бы в санитарные войска. Потом служит во Всероссийском союзе городов – объединении, заботившемся о раненых, беженцах и военнопленных. Конечно, пишет стихи. Осмысляет происходящее через пересечение и напластование времен. Хрестоматийное «Бессонница. Гомер. Тугие паруса» написано в 1915 году. История создания известна. Поэт гостил в Коктебеле у Волошина (см.: «Русский мир.ru» №9 за 2015 год, статья «Дитя, мудрец и шарлатан»), увидел на берегу обломок старинного судна и… перенесся в нежно любимую им античность. Может быть, даже сбежал из жуткого настоящего, из безумия мира? Но нет. То не бегство от действительности. А встреча с ней лицом к лицу. Образы Эллады прорываются и в других стихотворениях.
Собирались эллины войною
На прелестный Саламин, –
Он, отторгнут вражеской рукою,
Виден был из гавани Афин.
Это стихотворение озаглавлено «1914» – исторические параллели неслучайны. А вот отношение к происходящему противоречиво. С одной стороны, не подлежит сомнению необходимость защиты культуры, самой истории мировой цивилизации. С другой – поэту ненавистны политическая возня, геополитические интересы и стремление союзников к экономическим выгодам. И если вернуться к Гомеру, есть еще и третье – конфликт истории и личности, судьбы и внутреннего чувства.
Поэт и сам в этом вихре отдается чувству. В 1915 году Мандельштам знакомится в Крыму с Мариной Цветаевой, в 1916-м они сближаются. Мандельштам приезжал к Цветаевой в Москву из Петрограда. Но ни расстояние, ни время, когда сам мир переживал разлом, не могли скрепить эту дружбу. Их краткая история с самого начала была историей разлуки. Цветаева писала:
Никто ничего не отнял!
Мне сладостно, что мы врозь.
Целую Вас – через сотни
Разъединяющих верст.
Мандельштам отвечал:
Нам остается только имя:
Чудесный звук, на долгий срок.
Прими ж ладонями моими
Пересыпаемый песок.
Разлом эпохи
Февраль 1917-го для многих стал глотком свежего воздуха. Воодушевился им и Осип Мандельштам. Перемены были нужны, важны – их заждались. Но и разочарование у поэта наступило быстро. Оказалось, что свершившееся не начало новой жизни, а агония старой. Очень скоро из Февраля вышел Октябрь, за ним – «великий сумеречный год». А это уже не медленное сползание в болото, а практически скатывание кубарем по лестнице Ламарка – к «пулеметчикам низколобым», «ярму насилия и злобы».
И в декабре семнадцатого года
Все потеряли мы, любя:
Один ограблен волею народа,
Другой ограбил сам себя…
И во всем этом надо было как-то жить и работать. Сначала Мандельштам устроился на службу в Бюро печати Центральной комиссии по разгрузке и эвакуации Петрограда, после – в отдел реформы высшей школы Наркомпроса. Летом 1918 года вместе с Наркомпросом поэт переехал в Москву.
Из чувства самосохранения Мандельштам старался держаться подальше от высокого начальства. Об этом позже вспоминала его жена Надежда Яковлевна. «По приезде в Москву ему пришлось несколько дней прожить в Кремле у Горбунова, – писала она позже. – Однажды утром в общей столовой, куда он вышел завтракать, лакей, прежде дворцовый, а потом обслуживающий революционное правительство и не утративший почтительно-лакейских манер, сообщил О.М., что сейчас сам Троцкий «выйдет кушать кофий». О.М. схватил в охапку пальто и убежал, пожертвовав единственной возможностью поесть в голодном городе». Похожий случай произошел и с наркомом иностранных дел Чичериным. Мандельштама вызвали поговорить о работе в Наркоминделе. Встретился с ним сам Чичерин. Он предложил поэту составить пробный текст правительственной телеграммы по-французски, а затем оставил Осипа Эмильевича одного. И тот сразу сбежал. Как объяснял потом жене, если бы с ним разговаривал какой-нибудь мелкий чиновник, он бы остался и поступил на работу, а так удрал: «от людей, облеченных властью, лучше подальше». Все чувствовал, все понимал.
Но и не быть собой он тоже не мог. Когда чаша терпения переполнялась, не спасало и чувство самосохранения. Одна история с Блюмкиным (см.: «Русский мир.ru» №4 за 2017 год, «Дорогой товарищ Блюмочка») чего стоит. Надежда Мандельштам писала, что случай этот был сильно художественно переработан Георгием Ивановым, в действительности все было не так эффектно: никаких расстрельных ордеров из рук бахвалящегося своей властью чекиста поэт не вырывал и не уничтожал. Однако Мандельштам заявил размахивающему пистолетом Блюмкину, что не допустит, чтобы тот чинил произвол. И после этих слов он отправился к Ларисе Рейснер (писательница, поэтесса, с 1918 года член РКП(б), участница Гражданской войны, советский дипломат. – Прим. ред.), а потом вместе с ней к Дзержинскому, и тот уверил его, что разберется. Блюмкин пригрозил, что отомстит поэту. Мандельштам на всякий случай уехал в Петроград, а затем в Харьков и Киев. Началась пора скитаний поэта.
В Киеве Осип Эмильевич и познакомился с будущей женой. Они сошлись быстро и просто. И поначалу так же расстались – силою обстоятельств.
В 1920 году Мандельштам был арестован дважды. Сначала в Крыму белогвардейцами, потом в Батуме – как белогвардеец. Впрочем, в хаосе первых советских лет он выпутывался быстро.
В октябре 1920-го Мандельштам оказался в Петрограде. Ему выделили комнату в «Доме искусств». Было голодно и тесно, но жизнь была наполнена поэзией и смыслом. «Дом искусства» стал и клубом по интересам, и кассой взаимопомощи. Поэт выступал, даже печатался. Его стихи заучивали, переписывали. Как будто совсем без его участия в 1922 году вышел сборник Tristia в Германии.
Обратное течение времени
В 1921-м, когда жизнь постепенно стала входить в берега, Мандельштам разыскал Надежду. Дальше их мотало по стране уже вместе. Через год они поженились и осели в Москве, где получили комнату в Доме Герцена. Работа, впрочем, не шла. В беспорядке первых послереволюционных лет было трудно всем, когда же жизнь устаканивалась, странным образом еще явственнее ощущались бесчеловечность сложившегося века и чужеродность поэта ему.
Век мой, зверь мой, кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки?
Кровь-строительница хлещет
Горлом из земных вещей,
Захребетник лишь трепещет
На пороге новых дней.
Конфликты, смены редакций, опять скитания по стране. В 1925 году Мандельштам почти перестал писать стихи. Ушел в прозу. За пять лет написаны «Шум времени», «Египетская марка», «Четвертая проза». И все это, в сущности, об одном: о времени, неустроенности в нем, невозможности говорить, писать, дышать свободно. В «Египетской марке» изображен герой, ненужный современности, неугодный толпе, беспомощный, невидимый. В «Четвертой прозе» поэт признался: «Годы впрок не идут – другие с каждым днем все почтеннее, а я наоборот – обратное течение времени». Но больше эта исповедь знаменита сентенцией о разрешенной литературе и ворованном воздухе. «Писателям, которые пишут заранее разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в Дом Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда. Этим писателям я бы запретил вступать в брак и иметь детей. Как могут они иметь детей? – ведь дети должны за нас продолжить, за нас главнейшее досказать – в то время как отцы их запроданы рябому черту на три поколения вперед», – писал поэт на излете 20-х годов.
Тут надо бы пояснить. С критиком Горнфельдом вышла история. Точнее, скандал. Издательство «Земля и фабрика» дало на редактуру Мандельштаму два перевода романа Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель» – Карякина и Горнфельда, их нужно было свести в один. Поэт работу выполнил, издательство по оплошности подписало перевод фамилией Мандельштама. Горнфельд обвинил его в плагиате. Конечно, и сам поэт, и издательство объяснили, что вышло недоразумение, но скандал разросся до травли. «Четвертая проза», впрочем, стала не только ответом на эту конкретную историю, в ней вырвалось все наболевшее. Она стала приговором советской действительности конца 1920-х и страшным пророчеством наступающих 1930-х.
Напечатать такое, конечно, не могли. Мандельштама после истории с Горнфельдом печатать в принципе перестали. В судьбу поэта вмешался Николай Бухарин. Если в 1928 году он помог Мандельштаму опубликовать сборник стихотворений, то сейчас нужно было поддержать его в молчании. Он выхлопотал Мандельштамам командировку на Кавказ – подальше от столицы с ее политическими и литературными интригами, ближе к простой, ясной жизни. И это помогло. Надежда Яковлевна вспоминала, что в Армении и Грузии поэт окреп, «выпрямился». Не смирился со временем, окончательно признав себя «больным сыном века», но увидел все как есть и свое истинное место. «Они ничего не могут поделать со мной как с поэтом, – говорил Осип Эмильевич жене, – они кусают меня за переводческую ляжку». Поэт вновь обрел дар слова – и стихи вернулись. Пронзительные, напевно-печальные, мучительно-прекрасные.
Роковые тридцатые
А по возвращении в Ленинград – снова спад. И новое предчувствие беды. И чувство бессмысленности, безнадежности, беспросветности. И не жизнь, а «срамота», «пустота», «все лишь бредни, шерри-бренди». Только теперь это все проступило на фоне внешнего благополучия. Поэту выделили квартиру – отдельную, двухкомнатную, выхлопотали пенсию «за заслуги перед русской литературой», выплатили авансы за публикации. А публиковаться не дали. Вклад в русскую литературу признали, откупившись метрами и рублями, а в советскую не пустили.
«Разговор о Данте» не приняли к печати. Понятно почему. Из-за неуместных параллелей. Слыхано ли – писать о взаимопроникновении тюрьмы и внешнего мира, о том, что иные правители сознательно создают такую атмосферу, чтобы «тюремные кошмары всасывались с молоком матери». За начало публикации цикла «Путешествие в Армению» сняли редактора отдела в «Звезде». То, что успело прорваться в печать, разнесла критика. «Лакейская проза», «осколок старых классов», «анемичная декламация», «старый, прелый, великодержавный шовинизм», «неуемная злоба человека, не понимающего пролетарской литературы» – так писали об очерках Мандельштама. Действительно, как посмел он увидеть красоту не в настоящем, а в «рабском» прошлом, не оценить размах и пафос социалистического строительства? Задача была обрубить крылья на взлете. С ней справились.
После родились строки: «Мы живем, под собою не чуя страны». Пастернак высказался предельно точно: «Это акт самоубийства». Борис Леонидович по наивности еще надеялся предостеречь поэта, заклинал никому не читать этих строк. Мандельштам читал. Читал многим. По выражению Надежды Яковлевны, то была слепая ярость быка, которого ведут на бойню, – утрата страха вследствие утраты надежды.
А в мае 1934 года была пощечина Алексею Толстому. За несправедливый товарищеский суд. Дело было так. В одном доме с Мандельштамами жил поэт Амир Саргиджан, как-то, еще в 1932 году, он занял у Осипа Эмильевича немного денег и не отдал. Возник спор, затем потасовка, Саргиджан бросился на Мандельштама, досталось и Надежде Яковлевне. Конфликт разбирал Толстой. Решение вынес в духе «оба хороши». Позже Мандельштам ударил его при свидетелях. Как будто это совсем не про литературу, уж точно не про вызов отчаянно неправому, жестокому веку. Но это именно вызов. Логическое продолжение антисталинского выступления. До Сталина было не дотянуться. А «красный граф» для поэта был воплощением сталинизма.
Арест не заставил себя долго ждать. В квартиру к Мандельштамам нагрянули через пару недель. Потому и думали поначалу: из-за пощечины. Надеялись все же: не из-за стихов. Однако же одно прибавилось к другому. Но стихи про кремлевского горца оказались весомее. Вину Мандельштам признал. Дальнейшую историю знают даже далекие от литературы люди. Звонок Сталина Пастернаку. Мастер ли Мандельштам? Так и не случившийся разговор «о жизни и смерти». Разговора не вышло, но гибель поэта была отсрочена. Вождь вывел для Мандельштама формулу: «Изолировать, но сохранить».
Сначала поэту определили ссылку в Чердынь, разрешили поехать с женой. И это казалось чудом, чем-то настолько невероятным, что думалось, будто это изощренный садистский ход. Поэт все время ожидал расстрела. Совсем обезумел от этого, и в конце концов, уже в Чердыни, сам выпрыгнул из окна больницы, не в силах больше длить эту пытку. Сломал руку. Зато захотел жить. Отчаянно. «Дыша и большевея». Верить, что возможно не только физическое существование, но и поэзия. И даже признание его как поэта.
Надежды эти не были совсем беспочвенными. Вскоре Мандельштаму разрешили покинуть Чердынь и самому выбрать город для дальнейшего отбывания ссылки. Семья переехала в Воронеж. Здесь снова покрутили морковкой у носа: разрешили работать. Поэта взяли заведующим литературной частью в местный театр, иногда давали публиковаться в газетах, он с женой даже сделал несколько передач на радио. Изоляция была не тотальной: в гости к Мандельштамам приезжали Ахматова, артист Яхонтов, мать Надежды Яковлевны.
Но передышка была недолгой. Осенью 1936 года радиокомитет упразднили, как-то сам собой отвалился театр, за ним и газетная работа тоже. «Рухнуло все сразу, – вспоминала жена поэта. – Тут, перебрав все частные способы жить, О.М. сказал: «Корова!» – и мы стали мечтать о корове и только потом узнали, что она нуждается в сене». Для Мандельштама это стало последним ударом. Весной 1937 года он пишет Чуковскому: «Я сказал – правы меня осудившие. Нашел во всем исторический смысл. Хорошо. Я работал очертя голову. Меня за это били. Отталкивали. Создали нравственную пытку. Я все-таки работал. Отказался от самолюбия. Считал чудом, что меня допускают работать. Считал чудом всю нашу жизнь. Через 1 1/2 года я стал инвалидом. К тому времени у меня безо всякой новой вины отняли все: право на жизнь, на труд, на лечение. Я поставлен в положение собаки, пса… Я – тень. Меня нет. У меня есть только одно право – умереть».
В это же время поэт пишет «Стихи о неизвестном солдате». И в них все: горький итог собственной жизни и пророчество всем остальным.
Будут люди холодные, хилые
Убивать, холодать, голодать,
И в своей знаменитой могиле
Неизвестный положен солдат.
Второй арест случился в 1938-м, став логическим продолжением первого. Причина? Она была уже не нужна, не важна. Не требовался даже повод. Нужно было просто «решить вопрос о Мандельштаме». Новый приговор – пять лет лагерей. В сентябре поэта отправили этапом во Владивосток. В декабре он, больной, изможденный, утративший даже отчаяние, умер в пересыльном пункте.
О последних днях жизни Мандельштама позже напишет другой знаменитый русский арестант – Варлам Шаламов (см.: «Русский мир.ru» №5 за 2017 год, «Я б выдумывал без свечки теплые слова»). Его рассказ «Шерри-бренди» – не документальное свидетельство, поэты не встречались в жизни, но это больше чем документ. «Он верил в бессмертие своих стихов. У него не было учеников, но разве поэты их терпят? <…> Он удивлялся себе – как он может думать так о стихах, когда все уже было решено, а он это знал очень хорошо, лучше, чем кто-либо». Мандельштам был похоронен в общей могиле за лагерным бараком. Точное место захоронения неизвестно.
