Ирина Ивина 
В преддверии Международного дня родного языка, который отмечается 21 февраля, мы поговорили с ведущим российским ученым-диалектологом Сергеем Алексеевичем Мызниковым — заведующим отделом диалектной лексикографии и лингвогеографии русского языка ИЛИ РАН, руководителем научной школы по лексикографии и главным редактором «Словаря русских народных говоров».
— Сергей Алексеевич, сколько в России языков?
— Это сложный вопрос, в первую очередь потому, что провести границу между языком и диалектом очень проблематично. Лингвисты в своей среде шутят, что язык — это тот же диалект, только с армией и флотом. Действительно, часто именно государственный статус определяет, что считать диалектом, а что — уже языком. Точное количество языков и диалектов в России также определить сложно. По нашей классификации, миноритарным языком, то есть не основным в стране, можно считать тот, на котором говорят хотя бы 50 тысяч человек, если меньше — это уже малочисленный язык. Для русского языка характерна тенденция к ассимиляции — он перемалывает все, что попадается под его каток, и диалекты постепенно отмирают. Хорошо себя чувствуют только некоторые языки крупных регионов, например татарский, но это легко объяснить: Татарстан — богатая республика, у которой есть своя пресса, есть даже театр на собственном языке. Но таких примеров мало.
— По мнению лингвистов, современный русский язык ориентирован на московский диалект?
— Считается, что наш язык берет за основу литературный нормативный диалект, возникший на московских и владимиро-суздальских землях. Некоторые ученые спорят с этим, вспоминают, допустим, про влияние южнославянских языков. Чтобы не уходить в дебри, мы решили принять за данность, что победил и стал нормой русский язык, сформировавшийся в эпоху Александра Пушкина. И здесь, опять же, возникает вопрос: а разве мы сейчас говорим на том же языке? Даже с точки зрения лексики с XIX века он сильно изменился: как бы мы сейчас стали трактовать встречающееся в «Капитанской дочке» выражение «солдаты-инвалиды»? Молодые люди вряд ли бы подумали, что речь идет о ветеранах службы. От того, что принято называть московским диалектом, современный язык отличается и фонетически: уже почти не слышны те маркеры речи, которые характерны для традиционного старомосковского говора.
Раньше существовали две традиции: московская и ленинградская. До войны изучением русского языка занимались преимущественно в Ленинграде. Там располагалась Академия наук, при которой работал Институт языка и мышления, который сегодня называется Институтом лингвистических исследований (ИЛИ РАН). В Москве Институт русского языка создали только в 1944 году. Стоит отметить, что в Ленинграде было затеяно много проектов: в 1930-е годы появились первые лингвистические атласы, начались работы над монографическим описанием разных говоров. Однако государственная политика молодого СССР основывалась на идее, что человек становится образованным только тогда, когда говорит на нормативном литературном языке, — во многом по этой причине некоторые лингвисты-диалектологи стали жертвами репрессий.
— Существует ли в современной России необходимость защищать диалекты малых народов? Можно ли предотвратить их ассимиляцию?
— По моему мнению, именно защищать их не нужно, потому что в таком случае, как правило, сумасшедшие деньги тратятся на проекты с сомнительной эффективностью. Их нужно популяризировать. Язык уходит, но у народов сохраняется этническая культура. К сожалению, сегодня люди вообще мало знают о том, какие народы населяют Россию. Спроси сейчас на улице, например, а кто такие вепсы, манси, саамы, — вряд ли о них смогут рассказать что-то конкретное. На слуху лишь некоторые народы, такие как буряты, чуваши, мордва.
Самое главное для сохранения малого народа — воспроизводство населения в своей группе. На Кавказе сохранялось очень много диалектов, потому что каждый аул говорил на своем собственном и люди жили обособленно, на труднодоступном высокогорье. Сейчас ситуация там меняется: людей на высокогорье остается мало, а в крупных городах начинает доминировать аварский язык как самый многочисленный.
Я и сам отчасти представитель нацменьшинства: моя мама была вепсянкой. Ученые установили, что вепсы — это те самые веси, которые, согласно «Повести временных лет», вместе с мерей, чудью, словенами и прочими племенами в 862 году призвали варягов на княжение. Вепсов раньше, как и других финно-угорских племен, было намного больше, но они хотя бы еще сохранились. А вот где теперь, например, те самые меря?
На многие малые народы сильное ассимилирующее действие оказало православие. У принявших крещение менялось самосознание, становились возможны межнациональные браки. Когда вепсы или карелы, которые внешне мало отличались от русских, переезжали в большой город, они уже становились русскими. И совершенно иначе обстоит дело, когда речь идет о других религиях: калмык, перешедший на русский язык, все равно остается калмыком. Почему? Потому что он буддист.
— Скажите, во время экспедиций по Русскому Северу вам помогало ваше вепсское происхождение?
— Разумеется, то, что я с малых лет владею языком вепсов, решало многие вопросы. В России мало мест, где мне не пришлось бы побывать в командировке, но европейскую часть страны я знаю лучше всего — одно только Онежское озеро обошел по периметру. На нашем Севере ты можешь прийти куда угодно, и тебя встретят, накормят, напоят и уложат спать, особенно если ты говоришь на том же или похожем языке.
Но в экспедициях бывает и по-другому. Помню, как-то раз, уже на излете советского времени, поехал с командировкой в одну из деревень на западе Тульской области. У магазина в очереди за хлебом нашел словоохотливую женщину, она предложила поговорить у нее дома. И вот во время нашей беседы домой возвращается ее муж, видит меня и хватает ружье… Я — бежать. Бегу по деревне, а за мной — мужик с ружьем. Где-то через километр-два вижу, что на остановке стоит автобус — поднажал и запрыгнул в него в самый последний момент. Так и спасся! Надо сказать, в молодости я занимался спортом, и хорошая физическая подготовка неоднократно меня выручала.
— Как проходят такие экспедиции? Изменились ли за годы вашей работы методы исследования?
— Для начала необходимо определиться с информантом — человеком, с которым ты общаешься. Некоторые называют таких людей информаторами, но мне это слово не нравится из-за некоторой негативной коннотации. Итак, ты едешь в новое для себя место, подходишь к какому-нибудь магазину или просто на улице начинаешь с людьми говорить. Нужно найти человека из местных, который согласится пообщаться с тобой, ответит на пункты опросника, чаю нальет. Приезжие или те, кто надолго отправлялся куда-то учиться, не подойдут: они не носители диалекта.
В советское время исследователи перемещались на общественном транспорте, машин было мало. Командировку приходилось отмечать в сельсовете. Однажды поехал я в Карелию, в Пяльму: в деревне с таким названием жили совсем уже старики, а в одноименном поселке неподалеку — люди помоложе. Пообщался я со стариками и спрашиваю их: «Как же добраться до сельсовета?» На что мне ответили — по дороге идти 12 километров, но можно и напрямую, через лес, там всего пять. Решил срезать путь. Иду — сыро, гигантские комары просто съедают, да и самой дороги не видать, одно болото. До сельсовета дошел весь грязный, показываю свое удостоверение — а меня и пускать не хотят!
А еще, раньше приходилось возить с собой магнитофон и записывать речь героев частично на кассеты, частично — на бумаге от руки. Как-то раз я месяц ездил по Мордовии, так вот, к концу командировки таскал с собой целых 80 кассет! Это сейчас вся информация записывается на небольшой диктофон, а тогда из-за нехватки кассет приходилось включать запись только по необходимости. Сколько судеб пронеслось мимо меня за эти годы! Информанта надо ведь сначала расположить к себе, дать ему выговориться, рассказать, что на душе… Жаль, что раньше не приходило в голову записывать хотя бы на бумагу удивительные истории, которые я слышал от людей.
И вот, когда человек выговаривался, я наконец переходил к своим хитрым вопросам. В моем опроснике 200 пунктов. Так удавалось получить данные о материальной культуре разных мест.
— Какие это были вопросы?
— Для чистоты эксперимента искомое слово или слово с похожим корнем употреблять нельзя, поэтому порой формулировки вопросов звучали странно. Например, а как у вас называется, когда весной земля сверху оттаяла, а внизу еще мерзлота? Узнавал я названия предметов быта, конкретных их деталей, того же ткацкого станка. У обычного носителя русского языка окружающая его действительность представлена в довольно-таки примитивном виде, у носителя диалекта номинаций намного больше. Вы знаете, к примеру, как называется лес, выросший на болоте, ствол без сучьев или засохшая верхушка дерева? Для кого-то это просто лес, ствол и верхушка, но в народных говорах для таких понятий могут иметься отдельные слова.
Интересно общаться с ремесленниками, владеющими профессиональной терминологией, — корабелами, бондарями, сапожниками. Знаете, что лодки вообще-то шьют, а не делают? Суть в том, что раньше их изготавливали без гвоздей и части прошивались лозой, гибкими ивовыми или еловыми ветками.
Порой командировки случались ради всего одного слова. Когда я еще был студентом ЛГУ, мой преподаватель, выдающийся лингвист Александр Сергеевич Герд, занимался изучением говоров и обнаружил слово «обужбить», что означало «покрыться инеем». Глагол мы имели, а существительного, от которого он произошел, не знали. И вот, поехал я в командировку в деревню, в которой был записан этот глагол. От Сегежи нужно было на автобусе добраться до Надвоиц и оттуда еще пройти пешком 18 километров. Ради одного слова. Ну что поделать? Если быстрым шагом, то за два часа управиться можно. Иду. Километров через пять догоняет меня машина — на Русском Севере нельзя оставлять человека в дороге. Водитель предложил подвезти, я сел к нему, проехали мы всего метров сто, и машина заглохла. Ладно, думаю, дойду сам. Через какое-то время снова появляется эта машина, я сажусь — и история повторяется. В третий раз водитель пронесся мимо меня и даже не посмотрел в мою сторону!
Дохожу я до деревни — и понимаю, что в ней живут одни белорусы. Дело в том, что во время войны в Карелии велись кровопролитные бои, население сильно сократилось и в мирное время опустошенные деревни и села начали заселять совершенно другие народы. Я обнаружил семью, в которой жил мужчина лет 90, уже глубоко больной. Договорился с его дочерью, тоже пенсионеркой, что задам ему несколько вопросов, она дала добро. Подхожу и спрашиваю: «Дедушка, а вот когда зимой мороз, а потом тепло, а потом снова мороз и деревья покрываются таким белым — как это называется?» Порой, чтобы описать ситуацию и не употребить искомое слово, приходится выглядеть совсем недалеким. «А, так это обужбило!» — говорит он. Это слово у меня как раз было, надо было выяснить, как называется само «такое белое». В итоге удалось узнать, что иней на местном диалекте звучит как «ужбега». Слово было вычислено.
— А если в каком-то населенном пункте оказывается не много переселенцев, а буквально несколько человек, они способны нарушить чистоту эксперимента?
— Случается и такое. В речи жителей Иркутской области порой встречались совершенно нехарактерные галлицизмы, обозначающие, например, какие-то аксессуары или предметы одежды. Если человек не знает о том, что когда-то сюда сослали декабристов, как это можно объяснить? Увы, далеко не всегда какие-то факты истории были задокументированы, и многие вещи остаются непонятны.
В северных диалектах можно часто встретить заимствования из английского, норвежского языков. А все потому, что столетия назад англичане попали к нам в страну как раз через территории их расселения, активно вели торговлю (см.: «Русский мир.ru» № 7 за 2022 год, статья «Мир, дружба, канаты»). Поморские бабульки рассказывали: «Мы-де посуду сами не делали, мы из норвегов покупали! И лапти не носили — только сапоги». Могли себе позволить!
— Современные программы помогают вам обрабатывать информацию? Слышала о том, что лингвисты-диалектологи в своей работе используют специальное программное обеспечение — PRAAT.
— Такая программа действительно активно используется, но это инструмент для анализа фонетической системы языка. Она нужна диалектологам-фонетистам, а мы с ними работаем совершенно по-разному. Фонетисту нужна звучащая речь, информант при этом может говорить что угодно. Вопросы, касающиеся материальной культуры, в таком случае отходят на второй план.
Современные технологии, конечно, сильно упростили нам работу. Командировки стали комфортнее. Вот только и носителей диалектов с каждым годом все меньше…
— Когда в России начались серьезные диалектологические исследования? Кого можно считать пионером в этой области?
— В середине XIX века началась работа над первым русским диалектным словарем — им стал опубликованный в 1852 году труд «Опыт областного великорусского словаря». Для того чтобы получить материалы, Академия наук создала анкету-опросник, которая рассылалась по губернским уездным училищам. Священники, доктора и другие любители русского слова собирали материал на местах и посылали в Петербург. В этом словаре были даже сведения о говорах Аляски, которая тогда еще входила в состав Российской империи.
Другая важная книга — «Словарь областного архангельского наречия в его бытовом и этнографическом применении», изданный в 1885 году. Его автор, Александр Иосифович Подвысоцкий, собирал материалы сам, он был губернаторским чиновником и имел возможность путешествовать по Архангельской губернии. Очень качественный словарь олонецкого наречия получился у Германа Илларионовича Куликовского, который я сейчас готовлю к переизданию. Этнограф сам родился в Петрозаводске, он подходил к работе со знанием дела и смог детально все описать.
Кроме того, на рубеже XIX и XX веков стартовало масштабное диалектологическое исследование Московской диалектологической комиссии — с этого момента начались целенаправленные научные экспедиции в регионы страны.
— А почему вы не упоминаете знаменитый словарь Владимира Ивановича Даля, который автор начал по частям публиковать еще в 1863 году?
— Говоря откровенно, толковый словарь Даля мы читаем как произведение художественное. Безусловно, лингвист был первопроходцем, и он остается для нас авторитетом, вот только современные ученые, пользующиеся в работе большой картотекой диалектных слов, видят, откуда Даль брал значительную часть информации. Это был все тот же «Опыт областного великорусского словаря». Кроме того, в его книге есть целый пласт так называемых потенциальных слов — тех, которые в принципе могли существовать, но никакой фиксации не имели. Диалектное слово считается зафиксированным только тогда, когда у него есть указание на конкретную географическую локализацию. У Даля же такие пометы носят общий характер. В его словаре упоминаются как диалектные, так и общенародные слова.
— Эта тема для вас особенно близка, ведь с 2014 года вы являетесь главным редактором «Словаря русских народных говоров». Он издается отдельными выпусками с 1965 года и признан крупнейшим диалектным словарем русского языка. Когда, по вашим оценкам, работа над ним будет окончена?
— Когда вышел первый том «Словаря русских народных говоров», я еще даже в школу не ходил. Сейчас мы работаем над 53-м томом — это буквы Ц и Ч. И, если честно, я не уверен, что доживу до публикации последнего тома — думаю, лет десять-пятнадцать еще потребуется. Кажется, что уже совсем немного осталось, всего несколько букв, но все не так просто. Есть, например, древняя приставка «ша», не использующаяся в современном литературном языке, но в русских диалектах на нее начинается огромное количество слов.
Помню, когда в 1980-е годы я присоединился к группе составителей, как раз шла работа над буквой П, и коллеги говорили мне: «Ну что, Сергей, скоро уже заканчиваем!» У нас сейчас описано 300 тысяч слов — это в полтора раза больше, чем в словаре Даля.
— А если вы находите какое-то новое диалектное слово, которое раньше не было зафиксировано в уже вышедших выпусках словаря, дописываете предыдущие тома?
— Такие слова будут отражены в дополнениях и во втором издании словаря. Это уже работа для следующих поколений исследователей…
