Русская сказка с французским акцентом

Шум в зале стих, и тогда на сцену вышел невысокий человек в концертном фраке. Аккуратная бородка, кудрявые волосы собраны в пучок, внимательный и как будто слегка удивленный взгляд из-за круглых очков. Человек был похож на профессора какой-нибудь флорентийской академии искусств, и казалось странным, что он делает тут – в скромном зале, где ряды занимают лишь неброско одетые женщины, девушки и дети, а мужчин почти нет.

Человек сел за рояль, и из-под его рук полилась музыка – то пронзительная, как крик, то переходящая в стремительный поток аккордов. В зале звучала тревожная и скорбная «Песнь Донбасса», которую Николя Челоро сочинил сам. Потому что первый раз он увидел город, в котором сейчас выступал, совсем другим – с грудами кирпича, с черными стенами опаленных пожарами домов, с провалами окон и развороченной взрывами «Азовсталью». Так француз по происхождению, итальянец по корням, русский в душе, гражданин России по паспорту, композитор Николя Челоро исполнял на сцене вновь отстроенного Драматического театра Мариуполя свой новый фортепианный цикл.

…Мы могли бы встретиться с Николя и его красивой русской женой Екатериной на скамейке у Рождественского собора в Суздале, где сегодня живет чета Челоро. Но в любимом туристами старинном русском городе намечался очередной День огурца, поэтому мы встретились в концертном зале одной из московских арт-галерей. Сегодня у Николя здесь выступление. Это удобный повод расспросить выпускника Высшей консерватории Парижа и золотого медалиста Консерватории в Версале, почему, объехав с концертами более двадцати стран, он выбрал Россию, предпочел французской столице пряничный Суздаль и не побоялся приехать в Донбасс, обменяв концерт в Мариуполе на теперь закрытые для него комфортные гастроли по Европе.

– Николя, что вы знали о России до того, как попали сюда?

– С юности у меня был огромный интерес к России, особенно к ее истории конца XIX – начала XX века. Это было время, которое подарило миру плеяду великих композиторов – Чайковский, Бородин, Рахманинов. Для меня в русской музыке слились две противоположные интонации: она звучала либо очень триумфально, либо, напротив, ее печаль была так глубока, что переворачивала душу. Часто она соединяла оба этих качества, но, победоносная или печальная, всегда была невероятна красива. Как, например, концерты Рахманинова, которые начинает скорбь минора, но заканчивает торжество света. Или Шестая симфония Чайковского, где невозможно разделить энергичный напор и глубокую грусть. Экстремальные чувства – вот чем всегда была для меня русская музыка.

Помню, как меня поразили Олимпийские игры 2014 года в Сочи. Я смотрел церемонию открытия и был удивлен, как много классических произведений звучало там. Это было необычно. На Олимпиадах в Лондоне или Париже не было места классической музыке, а в Сочи для многомиллионной аудитории исполняли Рахманинова и Чайковского. Тогда я подумал: «Как такое возможно? Почему для массового шоу русские выбрали сложную академическую музыку?» И решил, что обязательно поеду в Россию и сам увижу страну, которая хочет именно так заявить о себе миру.

Так что можно сказать, что мой первый интерес к России возник благодаря классической музыке. Но не только. Меня интересовала религиозная, мистическая сторона жизни русского общества. Я был крайне увлечен фигурой последнего русского императора. Николай II был для меня европейским монархом, который обладал не декоративной, а реальной властью. Этот образ накладывал мистический флёр на всю страну. Ведь царь – помазанник Божий, и, если Бог избрал для него именно эту землю, значит, и в ней самой скрыто нечто сакральное. Так я рассуждал. Мне казалось, что российское общество не может существовать вне этого сообщающегося ему религиозного измерения, без интенсивной жизни души.

Поэтому мне было крайне интересно, чем живет Россия сегодняшняя. Сохранилось ли в ней нечто, что связывает ее с дорогим моему сердцу прошлым, с многовековыми корнями?

Как и у большинства иностранцев, у меня были свои стереотипы относительно вашей страны. Но, в отличие от многих, моим главным стереотипом оказались не водка и медведи, а то, что я слишком романтизировал сегодняшнюю Россию. Мне казалось, что она и в ХХI веке выглядит так же, как в моем любимом XIX. Поэтому когда я в первый раз оказался в России, меня ждало разочарование.

– Расскажите, пожалуйста, о первом визите подробнее.

– Самый первый раз мое пребывание в вашей стране было случайным и кратковременным. Тогда я был еще совсем молодым человеком и служил на флоте. Наше судно заходило во многие иностранные порты, одним из которых оказался Владивосток. Шел 1993 год. Как и все молодые люди, мы с товарищами ходили в бары, на дискотеки, но это порождение массовой культуры никак не совмещалось для меня со сложившимся уже тогда образом России. И я был в шоке, когда увидел, что русская молодежь танцует под американский рок, ровным счетом так же, как и их ровесники на Западе.

Прошло более десяти лет, и интерес к России, неожиданно разожженный Олимпиадой в Сочи, вновь – теперь уже осознанно – привел меня в вашу страну. Мы с моим другом пробыли в России всего две недели, проехали по неизбежным туристическим адресам – Москве и Петербургу. Но, восхищаясь великолепной архитектурой бывшей имперской столицы, я понимал, что это не вся Россия. И на следующий год решил отправиться в путешествие по Золотому кольцу.

Первым городом на моем новом маршруте был Суздаль. Я сразу влюбился в этот город. Меня поразило, как на столь небольшом пространстве может быть сосредоточено такое множество соборов – я позже узнал: 51 церковь и 5 монастырей на 15 квадратных километрах. Время здесь как будто остановилось. Я попал даже не в XIX, а в XV век. Моя идеальная, придуманная Россия была страной, сохранившей свои исторические корни. И Суздаль оказался сердцем этой идеальной Древней Руси. Местом, которое было свидетелем исторических событий пятисотлетней давности, но при этом продолжало оставаться живым городом. Было что-то особенное в том, чтобы поселиться в столице исторической России. Правда, я был разочарован, что в Суздале из каждого дома не неслись звуки моей любимой балалайки. Представьте себе, когда я отправился в путь по историческим городкам русской провинции, я был уверен, что тут все играют на балалайках и слушают «Очи черные»! Но город мне настолько понравился, что я захотел здесь остаться.

Кроме того, в Суздале со мной случилось крайне важное для моей жизни событие – здесь я встретил свою будущую жену. Помимо истории в России меня привлекало исповедуемое здесь православие. В Суздале я посетил церковь Николая Чудотворца. Там я встретил священника, который рисовал иконы. Хотя в тот момент я почти не говорил по-русски, каким-то образом у нас с ним завязался разговор. И он, узнав, что я французский музыкант, упомянул, что у него есть знакомая, которая работает с музыкантами, помогает им организовывать концерты в России. Конечно, я взял у него телефон и сразу позвонил этой девушке. Сказал ей только одну фразу: «Я не говорю по-русски, как вам может сейчас показаться, и это все, что я сейчас могу вам по-русски сказать». Но что-то в этой наивной и честной фразе ее зацепило и положило начало нашему общению.

А окончательно выбрать Россию мне помогла пандемия. Из-за нее я не смог покинуть страну в нужное время, задержался дольше, чем планировал, а в итоге остался навсегда. Мы купили небольшой дом в лесу, я научился рубить дрова и ходить на лыжах. А еще полюбил русскую зиму!

– Полюбили нашу зиму? Обычно иностранцы на нее жалуются.

– Одно из тех явлений, которые мне нравятся в России, – это явная смена времен года. Во Франции зима – это плюс 13 на термометре, и только опавшая с деревьев листва позволяет понять, что на дворе зима. А по русским меркам это, скорее, слишком холодное лето.

В России каждый сезон имеет свои легко опознаваемые признаки, его невозможно спутать с другим. Зимой все засыпает снегом, весь мир становится белым. Летом, вопреки стереотипам о России как о холодной стране, жара доходит до 30 градусов. Весной каждые две недели перед вами новый пейзаж. Осенью все усыпано золотой листвой. Я не мог налюбоваться вашей природой, русским лесом, в котором мы тогда жили. Он казался куда более естественным и таинственным, чем во Франции, где больше напоминал ухоженный парк. Когда вы живете в таком русском лесу, то чувствуете себя в большем уединении, у вас сами собой возникают вопросы о смысле жизни.

Потом мы переехали в Суздаль, я перевез сюда из Франции два своих рояля и 30 ящиков с книгами и выстроил тот образ жизни, который меня совершенно устраивает. Я сочиняю музыку и молюсь, а бытовые трудности меня совсем не угнетают. Наоборот, они помогают мне относиться к жизни философски.

Мне кажется, сегодня Россия дает человеку искусства больше шансов найти себя, нежели Запад. Например, во Франции вы можете рассчитывать на поддержку, только если соответствуете определенному типу культуры – тому, что там называют современным искусством. В нем, на мой взгляд, потеряна конечная цель. У нашей жизни есть конечная цель – спасение души, воскресение. Но этот горизонт видения, как мне кажется, в современном искусстве исчез. Оно напоминает человека, который использует книгу как стопку бумаги для розжига камина. Конечно, кто-то решит, что вся польза от нее этим исчерпывается, и не увидит в ней сокровищницу чужих чувств и мыслей. А ведь именно это и есть конечная цель этого предмета. Мне кажется, современное искусство, в отличие от классического, стирает финальную цель художника, конечную цель человеческой жизни.

И у меня сложилось впечатление, что страны Европы в этом отказе от подлинной жизненной цели ушли значительно дальше России. Россия как будто несколько запоздала в своем движении к современности, но, присмотревшись, можно увидеть, что она как будто сознательно взяла паузу, чтобы оставить место для Бога.

Если вы приедете в церковь во Франции, то увидите, что там нет икон, зато на стенах висят произведения так не любимого мною современного искусства. Вы захотите послушать литургию, но убедитесь, что это просто песенки из варьете. О чем речь, если церковь во Франции легализует однополые отношения так, как будто это нормально. Хотя Бог создал мужчину и женщину, и утверждать обратное – своего рода вероотступничество.

Я вообще считаю Россию местом спасения, Ноевым ковчегом для людей, которые просто хотят создать нормальную семью, где есть мужчина и женщина. Хотят воспитывать детей. А во Франции к твоему ребенку два раза в неделю приходят странные личности и спрашивают, кем он хочет быть – мальчиком или девочкой. И это страшно.

– Сегодня вы по-прежнему интересуетесь Россией XIX века?

– Россия XIX века мне нравится не потому, что я такой страстный поклонник старины. Просто в музыке композиторов XIX века я вижу красоту, а в современной музыке ее отыскать гораздо труднее. Я люблю не само прошлое, а ту энергию, которую ему удалось создать и которая позволяет нам внутренне расти, тянуться душой вверх. А массовая культура, напротив, опускает нас все ниже и ниже. Это некрасивая эволюция. Я люблю Россию XIX века, потому что созданная ею культура позволяла обратить свой взгляд к небесам.

– Вы почти шесть лет живете в нашей стране. Разгадали уже «загадочную русскую душу»?

– Русский человек так же противоречив, как и его музыка. Он то полон энтузиазма, то погружен в глубокую печаль. Его чувства экстремальны. А по-настоящему понять русский характер, как ни странно, мне помогли самые простые бытовые детали. Например, если вы спросите в России дорогу, люди могут оставить свои дела и проводить вас, а во Франции так бы никто не поступил. Или, например, с нами произошел такой случай. Однажды мы с женой опоздали на поезд, на другой наши билеты не подходили, поменять их мы не успевали. Поездка срывалась. Поняв это, женщина-контролер сочувственно посмотрела на нас и сказала: «Так и быть, я вас пропущу». Это невероятно! Во Франции контролер никогда бы не изменил инструкции только из человеческого желания помочь пассажиру.

Еще один пример. Когда я уже жил в России, мне нужно было оформить вид на жительство. Я пришел в офис слишком поздно, он закрывался буквально через минуту. И вдруг одна работница офиса открыла передо мной уже запертую дверь. «Почему вы это сделали?» – спросил я ее. Оказалось, она ждет курьера с пиццей и за время этого пятиминутного ожидания согласилась принять у меня документы, хотя официально ее рабочий день уже завершился. То есть и она отнеслась ко мне просто по-человечески, а не по букве циркуляра. Такие детали – про человечность. Думаю, люди в России чаще способны на подобные поступки. Особенно удивляло меня, что так по отношению ко мне поступали совершенно незнакомые люди. Душа как электричество – ток возникает, только если есть проводник. Так и в человеческих отношениях. Любовь к другим передается только через человеческую душу, а нет ее – и пониманию другого человека, сочувствию к нему неоткуда взяться. Мне кажется, это помимо сильных эмоций и противоречивых чувств и есть главное русское качество – умение быть щедрыми душой.

Думаю, благодаря православию русская душа сохранила что-то мистическое. На планете не так много цивилизаций, которые сумели сохранить свой стержень. России это удалось.

– Николя, женившись на русской девушке, вы все равно могли бы уехать во Францию. Однако для жительства выбрали Россию.

– Тут сработали и чисто бытовые, и творческие причины. Париж – красивый город, и у меня в нем осталось много друзей, но для меня сегодня именно Россия – лучшее место для развития. Я решил, что ситуация для культуры здесь самая интересная.

Да, во Франции большие гонорары, развита система поддержки через фонды, продюсерство. Но для композитора, который хочет сочинять музыку в классической традиции, возможности для ее продвижения там почти нет. В Европе царит диктатура современной музыки – диссонансы, экспериментальное звучание, хаос. Мне они не близки. А в России у меня появилась возможность исполнять свои сочинения, и публика принимает их очень тепло. Конечно, зарплата здесь заметно меньше, но для самореализации Россия подходит мне куда больше. Мои сочинения звучат в филармониях, и я могу свободно исполнять собственную музыку, ориентируясь только на свой вкус.

– Почему вашим новым домом стал не мегаполис, а уютный маленький Суздаль?

– Многие иностранцы стремятся переехать именно в российскую глубинку. Поскольку они хотят открыть для себя подлинную Россию, то стараются осесть в тех городах, где все пропитано русской культурой. Отсюда и их выбор – Суздаль, Плёс, Переславль-Залесский. Здесь чувствуются истинные русские корни.

Это совсем не то, что жить в больших городах с похожими зданиями. Например, как-то я выступал в Тольятти, и меня поразила одна деталь. Я хотел посетить один из городских соборов, но он находился далеко от центра. Я взял такси, и мы полчаса ехали по длинному проспекту, который был застроен одинаковыми зданиями. Я едва пережил такое путешествие – в подобном окружении я чувствую себя очень плохо.

– Наши страны переживают охлаждение отношений. Как сейчас во Франции относятся к России? Изменились ли представления о ней?

– Действительно, сейчас в русско-французских отношениях большой кризис, и никто не знает, чем он закончится. Конечно, у меня остались друзья во Франции, которые любят Россию. Но работают мощные средства массовой информации, которые меняют менталитет людей. Если во Франции все медиа повторяют одну и ту же идею, то даже нормальные, интеллигентные люди начинают ее воспринимать. И сейчас много разговоров о России как о «стране-террористе». Это печально.

Я не понимаю одного. Все говорят: «Россия нарушила границы». Но никто не объясняет, что границы существуют, чтобы защитить людей, которые живут внутри них. На Украине людям, которые хотели жить в мире с Россией, было небезопасно, потому что украинское государство бомбило их, своих граждан. В этом смысле аргумент о «неприкосновенности границ» не работает. Это манипуляция. Но никто об этом не говорит.

– У вас отменили концерты в Европе из-за того, что вы живете в России?

– Да. Как только организаторы узнали, что теперь я живу в России, они перестали меня приглашать выступать. Хотя я просто высказывал свое мнение свободно, говорил, что мне здесь хорошо. Но они из-за этого больше не предлагали мне концерты.

– Вас задевает такая несправедливость?

– Это война, которую переносят в область культуры. Зачем? Музыка – это не про войну. Я – музыкант. Моя задача – дарить людям музыку. Зачем добавлять кризис туда, где его можно избежать? Кому от этого станет лучше?

– Запад взял курс на отмену русской культуры. Как вы думаете, обернется ли для него самого потерями этот новый железный занавес?

– Да, политические решения, конечно, вызывают сожаление. Я уже говорил об этом: объявлять войну в области культуры – это очень плохо. Запад делает ошибку. Да, в современном мире есть очень мощное медиавлияние, которое меняет менталитет людей, но русская классическая музыка слишком многое рассказывает о России. И прорывает блокаду!