Арина Абросимова 
Литературный мир в 2025 году отмечает 120-летие со дня рождения Михаила Шолохова и 100-летие с начала его работы над эпопеей «Тихий Дон». Об исторических коллизиях и современном звучании произведений мастера мы беседуем с внуком писателя, культурологом Александром Шолоховым. Много лет он возглавлял Государственный музей-заповедник М.А. Шолохова, а сейчас является депутатом Государственной думы, первым заместителем председателя думского комитета по культуре.
– Александр Михайлович, на открытии выставки «Век Тихого Дона» в Москве вы сказали, что это мероприятие завершает юбилейный год…
– Для нас важно, что это федеральный и самый большой выставочный проект, а мероприятий в нашем музее-заповеднике будет еще много в этом году. Выставки, безусловно, одно из основных направлений, но деятельность музеев-заповедников гораздо шире. В России таких музеев немало – это наше ноу-хау, яркое явление в культуре. Оно идет еще из советского периода и обусловлено помимо прочего тем, что к мемориализации событий и людей присовокупляются и огромные территории. Например, зона охраняемого ландшафта Музея-заповедника М.А. Шолохова Вёшенская – порядка 40 тысяч гектаров. Это территория небольшого европейского государства. И эта широта, и наш подход к сохранению памяти вызывают у многих музейщиков мира буквально зависть. Часто цитирую своего коллегу, директора Музея Жюля Верна во Франции Жан-Поля де Киссае, который очень любит Россию и неоднократно бывал в наших литературных музеях-заповедниках. В одном из своих эссе он написал замечательную фразу, имея в виду французов: «Мы своих великих сохраняем, а русские их любят».
– Это существенное отличие!
– Конечно! Вёшенский музей «Тихий Дон» – это населенные пункты, мемориальные и этнографические комплексы, конюшни и так далее. Там живут люди, которые, конечно, пользуются достижениями прогресса, но сохраняют этнографические элементы, архитектуру, тот образ жизни и ту обстановку, в которой жили Шолохов и его герои. Музей дает возможность приехать и пожить как шолоховский герой: попробовать себя в сельхозработах, пропахать борозду на быках, почувствовать себя лихим наездником… Не люблю слово «праздник» применительно к работе музея, ни один музейный праздник праздность не подразумевает. Любое событие заставляет нас мобилизоваться, думать, сопереживать… Мы же говорим о культурном коде, о наследии в целом. Наш музей, например, занимается сохранением донской породы лошадей. Для детей работает школа верховой езды: ребята подрастают, набираются опыта, постигают боевую джигитовку. И группа гастролирует по всей стране, участвуя в праздниках, в съемках фильмов. В сентябре в Коломенском прошел Международный фестиваль «Казачья станица Москва» и наши наездники демонстрировали свое искусство.
– Юбилей Шолохова совпал с 80-летием Великой Победы. Михаил Александрович прошел всю войну, отразил ее в своих произведениях, часть из них экранизирована…
–Вместе с нашими войсками Шолохов в качестве военного корреспондента прошел семь фронтов Великой Отечественной войны – практически всю европейскую часть. Не был, получается, только на Дальнем Востоке. И одна из выставок этого года в нашем музее называется «Семь фронтов. Одна судьба».
В 1943 году дедушка возвращался с фронта, с задания, летел на грузовом самолете, который вез артиллерийские снаряды в огромных ящиках. Недалеко от Куйбышева (ныне – Самара. – Прим. авт.) самолет упал, ящики завалили всех, кто находился на борту. Остались в живых только двое: пилот с переломом позвоночника и Шолохов с очень тяжелой контузией и повреждением внутренних органов. Он не стал лежать в госпитале, ненадолго уехал к семье в эвакуацию – в Северный Казахстан, маленький поселок Дарьинское, недалеко от Уральска. Сейчас это Западно-Казахстанская область. И там, по воспоминаниям, он не мог ничего есть, и бабушка отпаивала его сливками из чайной ложечки – это ему помогло восстановиться… Его чаще всего представляют по фотографиям последних лет, но в расцвете сил он был физически очень крепкий человек. Для понимания: его пружинный эспандер далеко не каждый мужчина может растянуть.
– А работа помогла или он не мог тогда писать?
– Думаю, помогла. Не восстановившись до конца, он вернулся на фронт и дошел до Кёнигсберга (ныне – Калининград. – Прим. авт.). Как фронтовой корреспондент он писал сразу в несколько центральных изданий: «Правда», «Красная звезда», плюс, естественно, разные фронтовые листки. И должен сказать, что его публицистику военных лет сейчас просто жутко читать. Не только из-за тех страшных вещей, которые описываются, например, в «Науке ненависти» или «На Южном фронте». Но и потому, что это места и события, которые соотносятся с нынешними событиями на Украине. И территориально, и по поведению некоторых приверженцев украинского национализма – по многому… Это буквально повторяется! Недавно я переиздал для бойцов СВО малое собрание сочинений Шолохова, и ребята читают с особым чувством. Герои Шолохова помогают нашим защитникам на передовой…
– В романе «Тихий Дон» показано, что нельзя допускать таких ошибок в будущем. Но те уроки не усвоены. Почему люди не понимают, что внутреннюю войну в России и тогда, и сейчас подготовил внешний враг, надо не самоуничтожением заниматься, а сплотиться, как неоднократно бывало в нашей истории?
– Это сценарии, всегда режиссируемые очень умными людьми, но их ум используется во благо не всем, а лишь отдельным персонажам. В 1949-м Шолохов пишет заметку «Свет и мрак»: наша страна восстанавливается после тяжелейшей войны. Как всегда у него, это очень оптимистичная вещь. Но в конце он пишет то, что большинству тогда казалось, наверное, не совсем понятным, ведь настроение в обществе соответствующее: все люди – братья, мы победили, ура! А Шолохов пишет, что американские империалисты и их друзья готовят новую войну. Он умел философски относиться, это тихая печаль: к сожалению, не изменились ни те, кто всех стравливает, ни те, кто зачастую принимает и допускает подобное.
– И что делать России в такой ситуации?
– Буквально то, что она делает сейчас. Без армии и флота Россия никогда целой и невредимой не останется, она должна быть сильной, должна отстаивать свои интересы, в том числе с оружием в руках. В ХХ веке наша страна существенно подрастеряла свои позиции, причем не только в перестройку, с которой связан развал Советского Союза, но и во время революции. У меня нет негативного отношения к революции: не люблю «плевать в колодец» и в наше прошлое. Но подобные потрясения всегда сопровождаются ослаблением страны. Вот у меня на стене висит политическая карта мира XIX века. Зеленый цвет обозначает зоны политического влияния Российской империи, красный – Британии, желтый и оранжевый – Испании и Франции. Сегодня зеленая зона ужалась очень серьезно, и Россия должна возвращать свои позиции на мировой политической карте, нужно продолжать работать в этом направлении.
– В романе Григорий Мелехов – образ народа, который не может самоопределиться между двумя лагерями. И эти два лагеря – прежде всего разные идеологии. Получается, что для счастья народ должен жить вне идеологий: семья, дом, земля. Сто лет назад из-за идеологий страна рухнула, а сейчас есть в идеологии необходимость?
– В моем представлении, существование без идеологии невозможно. Это слово стало в определенный момент и с определенной подачи таким жупелом советского периода. Если уж оно так страшит, то можно назвать иначе, например национальной идеей. И люди, которые говорят о невозможности применения идеологии в нашей стране, с большим удовольствием рассуждают на тему «национальной идеи»! Но почему это лучшая формулировка? Ведь «идеология» – что такое? С философской точки зрения речь о целеполагании: мы ставим цель, которую должно достичь общество. Мы идем к коммунизму или к «американской мечте»? К процветанию каждого отдельного человека в своем дворике?
– Или абстрактно – к «светлому будущему».
– Мы стремимся в рай? В ад никто же не стремится! Мы стремимся прийти к какому-то личностному результату. А если цели нет, то наш корабль крутится на месте, не зная, куда податься, и доступен всем ветрам. Поэтому идеология совершенно необходима. Соответственно, целеполагание может делиться на подразделы: чего мы хотим достичь в политическом плане, в плане развития личности и так далее. В определенный период истории роль идеологии играет религия.
– Начиная с Александра Невского во всех войнах с иноземными захватчиками – в 1612, в 1812, в 1941–1945 годах – нашему народу именно религия помогала сплотиться, выстоять и победить. И тема православия красной нитью проходит в «Тихом Доне». Но время написания романа – атеистическое…
– Михаил Александрович никогда не был атеистом! В «Тихом Доне» дед Гришака толкует Мелехову события, происходящие тогда в стране, цитируя Евангелие. Одна из участниц ежегодной научной конференции «Шолоховские чтения» обратила внимание, что дед Гришака цитирует Евангелие XVII века! Если этот текст сопоставить с более поздними изданиями Евангелия, это очень старая и редкая книга. И я не могу предположить, что дедушка специально искал где-то в библиотеках этот фолиант, но точно знаю, что у него была абсолютная память. Гипертимезия – есть такой термин медицинский… Он в церковно-приходской школе начинал обучение, и значит, там было такое Евангелие, он его запомнил – и в нужный момент в «Тихом Доне» по памяти цитировал. Во время войны погибла вторая книга «Поднятой целины» – и в 1950-е дедушка написал ее практически начисто! Он знал всего Пушкина и мог страницами прозу цитировать…
В конце 1920-х шло активное разрушение церквей, в Вёшенской было два храма. Самый большой уничтожили, а старый, XVIII века постройки, готовились взорвать, заложили заряды. И паства пришла к Шолохову, он еще депутатом не был, просто известный писатель. Не знаю, к кому он обращался, но церковь сумел отстоять. Во время войны в нее попала авиабомба, которая не взорвалась. Алтарь был разрушен не взрывом, а падением этой тяжелой чушки. Сейчас восстановили все, в воротах церковной ограды сделали небольшую надвратную церковь. Храм действующий, и еще при жизни Михаила Александровича там все литургии начинались во здравие Михаила и Марии со чады… Возвращаясь к вопросу, без идеологии не было, нет и не будет ни одного государства и народа. Не надо внешнего врага, надо – общую идею! И нужна цензура, чтобы эту идею проводить.
– Цензура – практический инструмент идеологии.
– И еще один жупел, но я всегда вспоминаю слова Карамзина: «Если в России отменят цензуру, я первый уеду в Турцию и заберу всю свою семью». Они стали известны после цитирования Пушкиным. Эти люди прекрасно понимали, что любое явление можно довести до глупого абсолюта, назовем это так. Либо это может быть очень хорошим инструментом. Вот мы говорим: давайте бороться за чистоту русского языка! Мы приняли целый ряд законопроектов, но это еще и большой труд, например по созданию национальных словарей, которые, по сути, являются инструментом цензуры. С их помощью можно показать, правильно ли человек использовал современный русский язык или он насытил его чуждыми нам и ненужными словами. Но это же цензура – мы ограничиваем людей…
– А как же плюрализм, демократия, свобода слова? – спросят ваши оппоненты.
– В любом случае, должны существовать рамки общежития, использования языка. Тут масса явлений, далеко выходящих за границы литературы и правописания. Требуется механизм, который будет отслеживать эту чистоту и правила приличия, некие этические, моральные нормы поведения: нельзя мочиться на зрителей во время спектакля. И теперь это не просто «нехорошо», а нарушает законодательство. Приходится перебарывать само отношение к словам «цензура» и «идеология» как к чему-то ужасному. Наш уже принятый закон о русском языке ограничит использование иностранных слов, и прежде всего англицизмов. Он вступит в силу с марта 2026 года и будет контролировать то, что на виду: вывески, названия жилых комплексов, рекламу.
– Это плакатное, ярко выраженное нарушение, а в быту разве можно регулировать?
– Если этого нигде нет, то и в быту не появится. Ничего не изменится, если жилой комплекс будет называться не «Грин Парк», а «Зеленый остров». В строительных компаниях говорят, что англицизмы привлекает покупателей, но это обманчивое убеждение. Я часто использую цитату глубоко неуважаемого мною человека и вообще страшной личности – это Альфред Розенберг, один из основных идеологов Третьего рейха. У него есть совершенно потрясающее по цинизму и по правоте выражение: «Достаточно уничтожить памятники народа, для того чтобы он перестал существовать как нация уже во втором поколении». Мы понимаем «памятники» не только как монумент, как вещи, которые можно потрогать, но есть элементы и нематериального наследия. Наши исторические герои – наши памятники, наш язык – безусловный памятник! Зачастую это гораздо важнее материальных свидетельств. Молодежь может высокомерно считать, что это она начала использовать английский язык. Да их к этому очень умело подтолкнули…
– Если оглянуться, в исторической ретроспекции: сначала у нас возникло увлечение Пруссией – немецкий язык внедрялся в обиход, потом – Франция, потом снова Германия, сейчас пришли к английскому языку. Почему-то нам не хватает нашего самого богатого в мире языка!
– Было очень интересное – не помню чье – сопоставление: в свое время мы увлеклись французским языком – известно, чем это закончилось, потом мы увлеклись немецким – известно, чем это закончилось, теперь мы увлеклись английским… (фраза М. Задорнова. – Прим. ред.). Мы ориентируемся на героев нашей великой русской литературы или на Гарри Поттера? Мы говорим на своем родном языке и считаем его достоянием или стремимся его чем-то дополнить?
– Опять на те же грабли – они неистребимы!..
– Надеюсь, это не закончится тем же, чем и прежде. Одновременно это показывает, с одной стороны, что языковое загрязнение – активно внедряемый идеологический инструмент. А с другой – что у нас всегда есть определенная группа людей, готовая проводить это в жизнь, зачастую искренне веря в какие-то навязанные идеалы. Это та часть нашей интеллигенции, «богема», которую поносили все, включая Льва Николаевича, Федора Михайловича, Александра Сергеевича. Очень благодатная тема!
– А Михаил Александрович поносил?
– Не поносил, никогда не осуждал, по крайней мере, я нигде не читал и не слышал. Но какое-то тлетворное влияние этой самой богемы он ощущал как нездоровое что-то и для него неприемлемое. И четко от нее дистанцировался. Невзирая на все предложения, коврижки и пряники, он же из Вёшенской никуда не переехал. Ни в Москву, ни в Ленинград, как его ни звали. А уж о загранице бессмысленно даже говорить! И я уверен, оттуда ему наверняка предлагали варианты… Москва для него была местом командировок – нужно было бывать по работе. Он же был депутатом без смены почти всех созывов от возникновения Верховного Совета в 1920-е годы, кроме двух последних – уже в 1980-х и начале 1990-х. И решил немыслимое количество вопросов для нашей области, особенно для Вёшенской. У него было большое число товарищей в писательской среде, он очень дружил с Александром Фадеевым, например.
– Дружил – после того как Фадеев запрещал публикацию третьей части «Тихого Дона»?
– Он к Фадееву относился очень тепло. Я думаю, он прекрасно по-человечески понимал положение Фадеева, его «партийный дух».
– А Фадеев понимал, почему Шолохов все-таки не пошел на компромисс – не сделал по его требованию Григория Мелехова окончательно «своим», красным?
– Если бы не понимал, у них бы не было дружеских отношений. Фадеев искренне считал какие-то моменты своей критики правильными, не кривил душой. Собственно, все это и привело его к такому финалу. Дедушка очень переживал уход Фадеева. В противостоянии с этой критикой тем не менее Шолохов вышел победителем: Сталин распорядился продолжить публикацию романа «Тихий Дон», аргументируя это тем, что «мы не побоялись победить, почему же мы должны теперь бояться говорить об этом?».
– Трудно представить, что главное произведение Михаила Шолохова могло не появиться…
– Уникальная тема! Черчилль говорил: когда Сталин входил, все непроизвольно вставали. А 26-летний писатель – считай, мальчишка – спорил с ним, убедил в своей правоте, и Сталин сказал: «Тихий Дон» печатать будем. Да, по известности, признанию, Нобелевской премии, по объему – это действительно главное произведение Шолохова. Но я категорически не согласен с тем, что по художественному уровню оно главное. Мне «Поднятая целина» с этой точки зрения больше нравится. А какую силу он выплеснул в рассказе «Судьба человека»… Если говорить о романе «Они сражались за Родину», то мы имеем только главы из него, как и написано в любой аннотации. Роман Шолохову не дали закончить. Должна была быть вещь, и по объему, и по значимости сопоставимая с «Тихим Доном». Отдельная печальная история.
– Не все об этом знают, расскажите, пожалуйста…
– Главы, которые мы имеем, на самом деле зарисовки, которые происходят в промежутках между основными событиями. Их большая часть писалась во время войны, для бойцов, которые потом шли в бой. Есть много свидетельств, насколько тепло и сочувственно принимали это бойцы. В начале, в довоенных главах, совсем эпизодически появляется главный герой – Александр Стрельцов, бывший белый офицер, который принял советскую власть, стал крупным военачальником, был репрессирован в 1930-е, потом должен был пойти на войну, попасть в плен и быть репрессированным еще раз после войны… В основу романа положена судьба генерала Михаила Федоровича Лукина. Он из крестьянской семьи, в Первую мировую дослужился до офицерского звания, после революции стал одним из легендарных военачальников – перед Великой Отечественной войной он в армии обладал авторитетом таким же, как Буденный, Ворошилов. Возможно, поэтому в 1938 году его репрессировали.
Перед войной Лукин был выпущен, как это и происходит с главным героем романа «Они сражались за Родину». И дальше – уже судьба… В 1941 году он возглавлял оборону Смоленска, потом попал в плен под Вязьмой. Всю войну в лагере его пытались переманить на сторону фашистской Германии. Насколько я знаю, Лукин должен был стать номером один в движении, которое потом возглавил Власов. По задумке этих «режиссеров», Власова планировали на роль заместителя Лукина. Но Лукина сломать они так и не смогли. В 1945-м его освободили из лагеря, но переместили на Лубянку, почти на год. Он попал в плен, будучи тяжело раненным и контуженным, ему в плену отняли ногу. Сталин, узнав, что его держат на Лубянке, сказал: «Перестаньте издеваться над инвалидом, выпустите его!» В общем-то он спас Лукина.
– А Шолохов был знаком с Лукиным?
– Они с дедушкой встречались много раз. Лукин приезжал к нам в гости. Газета «Правда» публиковала «Они сражались за Родину» по главам и решила, что невозможно очередную главу публиковать. Дед, как и в случае с «Тихим Доном», отказался делать какие-либо правки. Потребовалось политическое решение, и, когда дед обсуждал с Хрущевым свои намерения, тот сказал: не пришло время «сыпать соль на раны». Может быть, это и правда, но Сталин в свое время этого не побоялся. А Брежнев в 1969 году вообще не дал ответа, у них после этого отношения сошли на ноль. Запрет публикации очередных глав «Они сражались за Родину» для Шолохова был определенным сигналом, что придется остановиться. К сожалению, и дневник Лукина, который у него был, и рукопись «Они сражались за Родину» он уничтожил незадолго до смерти. И мы не получили этот роман в полном объеме.
Когда говорят, что в какой-то момент Шолохов исписался… Нет, он до конца дней своих работал! Просто он был человеком, который в стол работать не мог. И не потому, что ему нужно было какое-то признание… Есть книжка, которую написал мой папа, – если по жанру, это разговоры с отцом. К сожалению, мы не могли его заставить писать много, тяжело было для него – сейчас я это хорошо понимаю… И в одном из разговоров дедушка выразил такую мысль: мы всегда должны предвидеть, «как слово наше отзовется». У него гражданская ответственность была невероятная!
– Можно сказать, что Шолохов – главный писатель эпохи?
– Как вы понимаете, мне не с руки делать подобные заявления. Сошлюсь на авторитетные мнения. Например, замечание писателя и филолога Вадима Кожинова о том, что за всю историю из всех классиков в плагиате обвиняли только трех человек: Гомера, Шекспира и Шолохова. А в такой компании приятно находиться! Великие писатели, невзирая на различные проблемы с властью, все равно ею признавались. Да, власть может поступать по-разному. В 1930-е Шолохов чудом уцелел: было несколько покушений. Во главе заговора стоял Ежов. Сталин сам стал разбираться в этом деле, а потом сказал: «Вы избиваете лучших людей в партии!» И вскорости Ежов лишился поста. Не хочу сказать, что именно из-за Шолохова, но это серьезная капля, одна из последних. Мы часто упоминаем имя Сталина, но в судьбе Шолохова он сыграл очень важную роль, и не только положительную. В Советском Союзе Шолохов пользовался таким авторитетом, какого не было ни у генерального секретаря, ни у чиновников, за исключением нескольких личностей уровня Косыгина. После ХХ съезда в развенчании культа личности приняли участие все, кто мог. А Шолохов молчал. Это известный исторический анекдот, но – реальное событие. В редакции центральной газеты в Москве его, что называется, зажали в углу: «А вы считаете, что культа личности не было?» Михаил Александрович умел отвечать на подобного рода вопросы: «Ну почему же? Культ был, но и личность была!»…
– Литературоведы сравнивают «Тихий Дон» и с «Одиссеей» Гомера по перипетиям главного героя, возвращавшегося домой, и с «Войной и миром» Толстого, где показан аристократический мир, а народ дан как единый организм. В «Тихом Доне» – множество судеб простых людей, попавших в геополитический катаклизм…
– Да, сравнивали, но, думаю, это справедливо только потому, что речь идет об эпопее – эти книги описывают эпохальные события. В остальном абсолютно разные произведения. В «Одиссее» и «Войне и мире» герои действуют, а народ – это «масса». «Тихий Дон» – уже другая литература. Мы в музее совместно с Институтом мировой литературы исследовали большое количество писем к Михаилу Александровичу. Одна из руководительниц этого научного труда обратила внимание, что сам состав корреспондентов показывает отличие литературы XX века от прошлых времен. Никогда не было литературы столь охватной – читали все, от колхозника до академика! Шолохов, пожалуй, первый, кто на таком уровне сделал народ героем произведения. Это тенденция XX века в мировой литературе. Шолохов, Ремарк, Хемингуэй – плеяда, появившаяся в начале XX века, которая сделала героем простого человека…
