Алексей Карпов 
Предлагаемый вниманию читателя проект не является систематическим изложением или, тем более, курсом русской истории. Это именно хроника или, точнее, хроники – авторский взгляд на события того или иного года. Причем автор сам выбирал то событие или те события, которые казались ему интересными или значимыми: иногда – не самые заметные на первый взгляд; иногда – очень заметные и, в полном смысле этого слова, определяющие общее направление истории страны и народа.
Продолжение. Начало см.: «Русский мир.ru» №1–12 за 2024 год и №1–12 за 2025 год.
ГОД 1096-Й
Первые годы переяславского княжения Владимира Мономаха оказались особенно трудными из-за голода и постоянных половецких нападений. После стугнинской катастрофы 1093 года и гибели брата Ростислава Владимир, кажется, изменил свое отношение к половцам и стал сторонником более решительных действий против них.
Переломным стало событие, происшедшее на второй год его пребывания в Переяславле, в конце февраля 1096-го.
Из «Повести временных лет»:
«В том же году пришли половцы, Итларь и Кытан, к Владимиру, для мира. Итларь пришел в город Переяславль, а Кытан с воинами встал между валами. И отдал Владимир Кытану сына своего Святослава в заложники, а Итларь был в городе с лучшей дружиной. В то же время пришел к Владимиру из Киева от Святополка Славята по какому-то делу; и стала думать дружина Ратиборова с князем Владимиром о погублении Итларевой чади. Владимир же не хотел того, говоря: «Как могу сделать такое, клятву им дав?» И сказала дружина Владимиру в ответ:
– Княже! нету тебе в том греха: они же всегда, дав тебе клятву, губят землю Русскую и беспрестанно проливают кровь христианскую.
И послушал их Владимир, и в ту же ночь послал Славяту с небольшой дружиной и с торками меж валов. И, выкрав сперва Святослава, потом убили они Кытана и дружину его перебили. Был же тогда вечер субботы, и Итларь лежал в ту ночь у Ратибора на дворе с дружиной своей и не ведал о том, что сотворили с Кытаном. На следующий день, в воскресенье, в час заутрени, Ратибор приготовил отроков с оружием [и] приказал им истопить избу. И прислал Владимир отрока своего Бяндюка за Итларевой чадью, и сказал Бяндюк Итларю:
– Зовет вас князь Владимир, так передав: «Обувшись в теплой избе и позавтракав у Ратибора, приходите ко мне».
И сказал Итларь:
– Ладно.
И когда вошли они в избу, то были заперты. Забравшись на избу, разобрали у нее крышу, и взял Ольбег Ратиборич лук свой, и, наложив стрелу, поразил Итларя в сердце, и дружину его всю перебили. И так зло окончил жизнь свою Итларь в неделю сыропустную, в 1-й час дня, месяца февраля в 24-й день».
Летописец сумел найти аргумент для того, чтобы оправдать князя, совершившего хладнокровное убийство. «Нету в том греха», – передает он слова Ратиборовой дружины1, обращенные к Владимиру, и князь соглашается с ними. Позднее в своем «Поучении» он без тени сожаления вспомнит о расправе над Итларем и «Итларевой чадью».
1 Ратибор – киевский боярин, служивший еще отцу Владимира Всеволоду Ярославичу, а затем и Владимиру.
Тем более что убийство послов стало прологом к успешному походу на половцев, который Владимир совершил совместно со Святополком в конце февраля – марте того же года. Князья выступили за Голтав (город и река в Переяславской земле) и подвергли опустошению половецкие вежи (становища):
«…И взяли вежи, и захватили скот, и коней, и верблюдов, и челядь, и привели их в землю свою».
Это первый отмеченный летописью успех русских после стугнинской катастрофы. По крайней мере, три его составляющие будут приносить победы русским князьям и позднее, во время русско-половецких войн XII века. Это, во-первых, согласованные действия князей, во-вторых, их наступательный, а не оборонительный характер, перенесение войны в Половецкую степь и, в-третьих, удачный выбор времени года для начала похода: именно в конце зимы и весной половецкие вежи были наиболее уязвимы из-за отсутствия кормов для лошадей. Так первый совместный успех Владимира и Святополка предопределил их будущие победы.
Правда, в те же месяцы 1096 года половцы нанесли ответный удар и сожгли Юрьев – важную крепость на реке Рось. Но Святополку и на этот раз удалось заключить с ними мир.
***
В походе за Голтав не принял участия князь Олег Святославич. Владимир и Святополк посылали за ним в Чернигов, однако Олег, поначалу, кажется, намеревавшийся действовать заодно со своими двоюродными братьями, затем отказался от участия в войне. Более того, он укрыл у себя в Чернигове сына убитого Владимиром Итларя – кровного местника за отца.
«…И начали гневаться Святополк и Владимир на Олега за то, что не пошел с ними на поганых. И послали к Олегу, так говоря:
– Вот ты не пошел с нами на поганых, которые разорили землю Русскую; а вот у тебя Итларевич: либо убей его, либо выдай нам. Он враг нам и Русской земле.
Олег же не послушал того, и была между ними ненависть…».
Впоследствии и в письме самому Олегу, и в «Поучении» детям Владимир Мономах будет объяснять причины войны с Олегом исключительно связями черниговского князя с половцами. Однако есть основания полагать, что, начиная войну, он думал в том числе и о возвращении себе Чернигова. Во всяком случае, несколько позднее, в том же письме Олегу, Владимир признает за собой вину:
«– Если же в том я грех совершил, что пошел на тебя к Чернигову из-за поганых, то в том каюсь…»
Летопись датирует начало войны между князьями весной 1096 года, когда Владимир и Святополк предложили Олегу приехать в Киев и заключить здесь договор, а Олег высокомерно отказался. Но, как выясняется из рассказа того же летописца, враждебные действия в отношении Олега начались раньше.
Не позднее февраля 1096 года сын Владимира Мономаха Изяслав захватил принадлежавший Олегу город Муром. Он действовал самовольно, но не вызывает сомнений тот факт, что эти агрессивные действия укладывались в русло политики, проводимой его отцом. Ощущая неизбежность войны, Изяслав решил первым нанести удар и извлечь из этого выгоду для себя лично.
Тогда же, в феврале-марте 1096 года, на княжение в Новгород был возвращен Мстислав Владимирович. Здесь он сменил родного брата Олега, князя Давыда Святославича; Давыд же перешел на княжение в Смоленск. Это тоже не могло восприниматься иначе как действие, враждебное по отношению к Святославичам.
Ну а в апреле Владимир и Святополк двинули войска к Чернигову.
Из «Повести временных лет»:
«В лето 6604 (1096). Святополк и Владимир послали к Олегу, так говоря:
– Иди в Киев, да заключим договор о Русской земле перед епископами, и перед игуменами, и перед мужами отцов наших, и перед людьми градскими, чтобы защитить Русскую землю от поганых.
Олег же, исполнившись дерзости, с высокомерием отвечал так:
– Не подобает судить меня епископу, или игуменам, или смердам.
И, послушав злых советников, не захотел идти к братьям своим. Святополк же и Владимир сказали ему:
– Вот ты ни на поганых с нами не идешь, ни на совет к нам – значит, ты замышляешь против нас и поганым помогать хочешь. Пусть Бог нас рассудит!»
Последние слова фактически означали объявление войны.
«И пошли Святополк и Владимир на Олега к Чернигову. Олег же выбежал из Чернигова месяца мая в 3-й день, в субботу. Святополк же и Владимир гнались за ним. Олег вбежал в Стародуб и затворился там. Святополк и Владимир осадили его в городе. И бились из города крепко, а эти приступали к граду, и много было раненых с обеих сторон. И была между ними брань лютая, и стояли около города 33 дня. И изнемогли люди в городе, и вышел Олег из города, прося мира, и дали ему мир, сказав так:
– Иди к брату своему Давыду, и приходите в Киев, на стол отцов наших и дедов наших, ибо то есть старейший город во всей земле – Киев, там подобает нам собраться и договор заключить.
Олег же обещал исполнить это, и на том целовали крест».
Эта война, как и другие междоусобные войны, дорого стоила Руси. В то время как князья осаждали Олега в Стародубе, их собственные города подверглись нашествию половцев. В мае половецкий хан Боняк, глава приднепровских, ближайших к Руси половцев, напал на Киев, а Куря разорил предместья Переяславля – города Мономаха. Спустя всего несколько дней после отступления Кури от Переяславля город подвергся нападению и осаде другого могущественного половецкого хана, Святополкова тестя Тугоркана. Святополк и Владимир, только что вернувшиеся из Стародуба в Киев, сначала попытались разбить Боняка, а затем совершили стремительный переход от Киева к Переяславлю и внезапно атаковали половцев Тугоркана:
«Святополк же и Владимир пошли на него по этой (правой, киевской. – Прим. авт.) стороне Днепра, и пришли к Зарубу, и там переправились, и не заметили их половцы. Бог сохранил их, и, исполчившись, пошли к городу; горожане же, увидев, обрадовались им и вышли к ним, а половцы, исполчившись, стояли на той стороне Трубежа. Святополк же и Владимир пошли вброд через Трубеж на половцев. И хотел Владимир выстроить полк; они же не послушали, но устремились на конях на врага. Увидели это половцы и побежали, а наши погнались им вослед, побивая врагов. И содеял Господь в тот день спасение великое, месяца июля в 19-й день. Побеждены были иноплеменники, и князя их убили Тугоркана, и сына его; и иные князья многие, враги наши, тут пали. На следующий же день отыскали Тугоркана мертвого, и взял его Святополк, как тестя своего и врага, и, привезя его к Киеву, похоронил его…»
Но радоваться русским пришлось недолго. Уже на следующий день после переяславской победы Боняк во второй раз напал на Киев и едва не захватил город: половцы сожгли ближние к Киеву монастыри, в том числе Киево-Печерский, а также княжеский двор Всеволода Ярославича на Выдубицком холме; сотни киевлян были угнаны в плен.
Между тем Олег не считал себя побежденным. О том, что произошло дальше, летопись содержит противоречивую информацию. По одной версии, он, как и было уговорено, направился из Стародуба в Смоленск, к брату, однако смоляне не впустили его в город. По другой, именно в Смоленске Олег набрал воинов, вместе с которыми двинулся к Мурому, против Изяслава.
Летопись приводит слова, с которыми Олег обратился к Владимирову сыну:
«– Иди в волость отца своего в Ростов, а это волость отца моего. Хочу, сев здесь, договор заключить с отцом твоим. Он ведь выгнал меня из города отца моего. А ты и здесь, что ли, не хочешь мне моего же хлеба дать?!»
Олег оставался верен себе. Как никто из русских князей, он отстаивал принцип отчинного владения землей – неслучайно в его послании Изяславу трижды упоминается об этом. Свое право владеть «отчиной» Олег поставил выше крестного целования, данного двоюродным братьям в Стародубе. И летописец, настроенный в целом не слишком благожелательно к Олегу, на этот раз подчеркивает, что правда была на его стороне:
«И не послушал Изяслав слов этих, надеясь на множество воинов. Олег же надеялся на правду свою, так как прав был в этом Олег, и пошел к городу с воинами. Изяслав же исполчился перед городом на поле. Олег же пошел на него полком, и сошлись полки, и был жестокий бой. И убили Изяслава, сына Владимирова, внука Всеволодова, месяца сентября в 6-й день. Прочие же воины побежали: одни через лес, другие в город. Олег же вошел в город, и приняли его горожане…»
Смерть двоюродного племянника (и, как выясняется, крестника!) не остановила Олега. Не ограничился он и восстановлением своей власти над Муромом. Продолжая военные действия, Олег захватил также Суздаль и Ростов – «отчину» уже Мономаха:
«И когда пришел к Суздалю, суздальцы сдались ему. Олег же, смирив город, одних схватил, а других расточил (то есть разослал в заточение по другим городам. – Прим. авт.) и имущество у них отнял. И пришел к Ростову, и ростовцы сдались ему. И захватил всю землю Муромскую и Ростовскую, и посадил посадников по городам, и дани начал собирать».
Действия Олега отчасти объяснялись тем, что еще недавно в Ростове княжил сын Мономаха Мстислав. Старшие князья перевели его сюда, выведя из Новгорода. Но после недолгого пребывания в Ростове Мстислав ушел обратно в Новгород, где сменил брата Олега – Давыда, и Ростовская земля стала рассматриваться как своего рода «ничейная». Но принадлежала-то она Мономашичам! Захватив ее, Олег нарушил принцип, который отстаивал ранее и который единственный мог оправдать начатую им войну.
Более того, когда сын Мономаха Мстислав предложил ему мир, обещая выступить посредником в его переговорах с отцом («Иди из Суздаля в Муром, а в чужой волости не сиди. И я с дружиной своей пошлю молить к отцу моему и помирю тебя с отцом моим»), Олег отказался и заявил о своих притязаниях уже на Новгород. Новгородцы, однако, поддержали Мстислава и вошли в состав его войска, выступившего навстречу Олегу.
«Мстислав же пришел на Волгу. И сказали ему, что Олег отступил к Ростову, и Мстислав пошел за ним. Олег же пришел к Суздалю. И услышал Олег, что идет за ним Мстислав, и повелел поджечь город Суздаль; только остались двор монастырский Печерского монастыря и церковь тамошняя Святого Димитрия… Олег же побежал к Мурому, а Мстислав пришел к Суздалю и, сев тут, стал посылать к Олегу, прося мира, говоря:
– Я младше тебя. Посылай к отцу моему, а дружину, которую захватил, возврати; а я тебе во всем послушен».
Но и этой возможностью закончить дело миром Олег не воспользовался. Уже в феврале следующего, 1097 года он возобновил военные действия.
ГОД 1097-Й
Из «Повести временных лет»:
«Олег остановился на Клязьме, думая, что Мстислав, испугавшись его, побежит. К Мстиславу же в тот день и на следующий собралась дружина: новгородцы, и ростовцы, и белозёрцы. И встал Мстислав перед градом, исполчив дружину, и не наступали ни Мстислав на Олега, ни Олег на Мстислава. И стояли друг против друга четыре дня, и пришла Мстиславу весть, что «послал-де к тебе отец брата Вячеслава с половцами».
И пришел Вячеслав в четверг по Федоровой неделе (26 февраля 1097 года. – Прим. авт.), в пост. И в пятницу (27 февраля. – Прим. авт.) пришел Олег, исполчившись, к городу, а Мстислав выступил против него с новгородцами и ростовцами. И дал Мстислав стяг Владимиров половчину по имени Кунуй, и придал ему пешцев, и поставил на правом крыле. И Кунуй, выведя пешцев, развернул стяг Владимиров. И увидел Олег стяг Владимиров, и испугался, и напал ужас на него и на воинов его. И пошли в бой друг против друга, и пошел Олег против Мстислава, а Ярослав (Святославич, младший брат Олега. – Прим. авт.) пошел против Вячеслава. Мстислав же перешел пожарище с новгородцами, и спешились с коней новгородцы, и сошлись на Кулачице1, и был крепкий бой. И начал одолевать Мстислав, и увидел Олег, что двинулся стяг Владимиров, что стал заходить в тыл к нему, и, испугавшись, побежал Олег, и победил Мстислав».
1 Что такое Кулачица (Кулачьца), неясно. Едва ли речь может идти о реке Колокше, притоке Клязьмы, как иногда полагают. Скорее, это название местности рядом с городом Суздалем.
Война эта мало чем отличалась бы от других междоусобных войн XI–XII веков – сколько их было за два столетия! – если бы не отношение Владимира к поверженному Олегу. Еще не зная, чем завершатся военные действия, он посылает своему врагу письмо, в котором прощает его и, по существу, снимает с него ответственность за смерть сына Изяслава:
«…От Бога ему суд пришел, а не от тебя… Дивно ли, если муж погиб на войне. Так умирали лучшие в роду нашем».
Прислушавшись к призывам другого своего сына, Мстислава, Владимир предлагает Олегу заключить мир, забыв о прежних обидах, обещает вернуть отобранные волости – но лишь при условии, что и сам Олег смирится и оставит свою гордыню.
Из письма Владимира Мономаха Олегу Святославичу:
«…А написал я это тебе, потому что принудил меня сын твой, которого ты крестил (то есть Мстислав, сын Владимира и крестник Олега. – Прим. авт.), что сидит возле тебя; прислал ко мне мужа своего с грамотой, [так] говоря: «Уладимся и смиримся. А братцу моему суд [Божий] пришел. Так не станем мстителями за него, но положимся на Бога… А Русской земли не погубим». И я, видя смирение сына своего, сжалился и, Бога устрашившись, сказал: он, молод и неразумен, так смиряется, на Бога уповает – я же человек грешен, грешнее всех людей. Послушал я сына своего, написал тебе грамоту: примешь ли ее с добром или с поруганием, об этом узнаю из твоего писания…
Когда же убили дитя мое и твое1 пред тобою, следовало бы тебе, увидев кровь его и тело его, увянувшее, словно цветок, только что расцветший, словно агнец заколотый, сказать, стоя над ним, проникнув [в] помыслы души своей: «Увы мне, что сотворил! Воспользовавшись неразумием его, ради неправды мира сего призрачного, добыл грех себе, а отцу и матери – слезы»…
Богу бы тебе покаяться, а ко мне грамоту написать утешительную… Если бы ты тогда свою волю сотворил и Муром добыл, а Ростова не занимал, но послал ко мне, то мы бы отсюда уладились. Но сам рассуди: мне ли подобало к тебе посылать или тебе ко мне? Да если бы ты велел дитя [моему]: «Сошлись с отцом», десять раз я бы послал… Да если начнешь каяться Богу и ко мне будешь добр сердцем, послав посла своего или епископа, то напиши грамоту с правдою – тогда и волость добром получишь, и сердце наше обратишь к себе, и лучше будем, чем прежде: ни враг я тебе, ни мститель… Ибо не хочу зла, но добра хочу братии и Русской земле…»
1 Именно из этих слов делается вывод, что Изяслав, сын Мономаха, также был крестником Олега.
В этом письме – редчайший случай в истории войн – почти нет политических требований. Только требования, так сказать, нравственного порядка: призывы к человечности, состраданию, христианскому долгу.
И, что тоже встречается не часто, Владимир оказался верен данному им слову. Прекращение вражды, установление прочного мира с прежним непримиримым врагом он поставил выше сиюминутной выгоды.
При посредничестве Мстислава князья заключили перемирие, главным условием которого стало согласие Олега на участие в общекняжеском съезде – то есть именно то, чего прежде безуспешно добивались от него Владимир и Святополк. На этом съезде, собравшемся осенью 1097 года в городе Любече на Днепре, предстояло решить две главные задачи, стоявшие перед Русским государством: прекращение княжеских усобиц и отражение половецкой угрозы.
Выбор Любеча – одного из древнейших городов Руси, – по-видимому, был не случаен. Святополк и Владимир отказались от своего первоначального намерения собрать князей в Киеве, хотя ранее настаивали на этом.
Любеч находился в Черниговской земле, то есть был городом Олега. Но ныне Олег был лишен Чернигова, и вопрос о том, кому владеть Черниговской землей, представлялся едва ли не самым трудным. Он напрямую затрагивал и Владимира Мономаха, и Олега Святославича, а потому перенос съезда можно рассматривать, во-первых, как свидетельство того, что инициатива в его созыве перешла от Святополка к Владимиру, а во-вторых, как определенную уступку Олегу.
Из «Повести временных лет»:
«В лето 6605 (1097). Пришли Святополк, и Владимир, и Давыд Игоревич, и Василько Ростиславич, и Давыд Святославич, и брат его Олег и собрались в Любече для устроения мира. И так говорили между собой:
«Зачем губим Русскую землю, сами между собой распри устраивая? А половцы землю нашу растаскивают и рады, что между нами войны. Да ныне отселе будем в одно сердце и будем блюсти Русскую землю. Каждый да держит отчину свою: Святополк – Киев, Изяславову; Владимир – Всеволодову; Давыд, и Олег, и Ярослав – Святослав[ов]у; и те, кому раздал Всеволод города: Давыду (Игоревичу. – Прим. авт.) – Владимир; Ростиславичам: Перемышль – Володарю, Теребовль – Васильку».
И на том целовали крест:
«Если отселе кто против кого будет, то пусть все мы против него будем и крест честной».
Все сказали:
«Да будет против него крест честной и вся земля Русская».
И, целовавшись, пошли восвояси».
Знаменитая формула «кождо да держить отчину свою» стала основой всего будущего устройства Русской земли. Это был тот самый принцип, который более других отстаивал Олег и против которого поначалу так упорно боролся Владимир. Причем лично для Владимира принятие этого принципа означало, что он мог претендовать лишь на наследие своего отца – Переяславскую землю и исторически «тянувшие» к ней территории Северо-Восточной Руси, прежде всего Ростов и Суздаль. Также к нему переходил Смоленск, в котором прежде княжил брат Олега Давыд. Зато Владимир терял всякие права на Чернигов и Муром (и это после победы над Олегом!); более того, теперь он не мог претендовать и на Киев, который был провозглашен «отчиной» Святополка Изяславича.
Означало ли это ущемление интересов Владимира Мономаха? Внешне все выглядит именно так. Но только в том случае, если иметь в виду его узкокорыстные интересы, то есть если подходить к Мономаху с обычными для князей того времени мерками. Если же учесть, что съезд был созван по инициативе самого Мономаха, находившегося к тому же на гребне своих политических и военных успехов, то принятые на нем решения предстают в ином свете.
Принцип «отчинности» обосновывался в Любече необходимостью прекращения княжеских усобиц и защитой Русской земли от половецких набегов. Но именно это Владимир Мономах и провозглашал в качестве своей главной цели, именно об этом он писал в своем послании Олегу. Казалось, что он нашел принципиально новый способ решения княжеских конфликтов: не силой оружия, а путем княжеских переговоров, путем созыва общекняжеских съездов и принятия на них совместных решений, скрепленных крестным целованием. И это можно рассматривать как главный политический итог съезда и вместе с тем как успех политики, проводимой Владимиром Мономахом.
Обращу внимание на очень важную подробность летописного рассказа. И в перечне князей, принявших участие в Любечском съезде, и в перечне княжеских столов имя Мономаха стоит на втором месте; имена же Олега и его братьев следуют после него (причем имя Олега – устойчиво после имени его брата Давыда!). Между тем отец Олега и Давыда, Святослав Ярославич, был старше отца Владимира Мономаха – Всеволода Ярославича. Соответственно, и Олег, и Давыд Святославичи при обычном счете родством должны были превосходить Владимира. Теперь же, после случившихся драматических событий, Владимир «обошел» своих двоюродных братьев.
И это отнюдь не следствие некой тенденциозности летописного рассказа, составленного сторонником Мономаха, как можно было бы подумать. То же самое мы видим и в других летописных известиях, и в свидетельствах источников, которые нельзя заподозрить в какой-либо тенденциозности. Так, имя Мономаха значится на втором месте, после имени Святополка, но ранее имени Олега, в надписи-граффити на стене киевского Софийского собора, сообщающей о мире, заключенном названными князьями на Желяни (близ Киева) 4 декабря неизвестного года – надо полагать, уже после заключения Любечского договора. А игумен одного из южнорусских (скорее всего, черниговских) монастырей Даниил, совершивший в самом начале XII века паломничество в Святую землю и оставивший подробную повесть «Житие и хожение Даниила, Русской земли игумена», записал для поминания в лавре Святого Саввы, одном из главных православных монастырей Палестины, имена русских князей – очевидно, в порядке их старшинства. И здесь имя Мономаха значится на втором месте, раньше имен черниговских князей Святославичей.
…Любечский съезд, несомненно, стал одним из важнейших событий русской истории XI–XII веков. Однако случилось так, что принятые на нем решения не выдержали и малейшего испытания временем, оказались совершенно нежизнеспособными…
