Василий Голованов 
Поначалу идея была скромна: написать о той «неведомой России», которая осталась на дне водохранилищ, образовавшихся во время строительства канала Москва — Волга и при наполнении огромного Рыбинского «моря». Небольшие города — Корчева и Молога, о которых до сих пор жива память людская, почти мифический Скнятин — должны были стать отправными точками в этом путешествии.
Но, едва тронувшись в путь по трассе канала, мы поняли, что все, что нас окружает, есть такая же «неведомая страна». Сама история канала забылась. Вся эпоха каналстроя. Города, так или иначе затронутые строительством — а это города срединной России, щедро одаренные историей — Рыбинск, Углич, Калязин, Кимры, Дмитров, — при нынешнем «глобальном» видении мира выпали из поля зрения современников как не слишком-то яркие жемчужины, ничем особенным не примечательные. Но это — обман зрения, вызванный усохшей исторической памятью: именно поэтому эти города со временем и стали темой для более внимательного путешествия во времени. Начали мы с близкого, ныне почти подмосковного Дмитрова, тем более что городок этот породнен с Москвой с самого рождения, а спустя восемь веков именно здесь и решался вопрос: быть ли Москве Москвой, Красной Столицей с возможностью роста и расширения почти баснословного?
ПО КНЯЖЕСКОЙ РАЗМЕТКЕ
Город Дмитров основал князь Юрий Долгорукий. Сами дмитровчане считают, что город основан даже раньше Москвы. По крайней мере, кремль — земляной кремль — князь Юрий выстроил здесь на два года раньше, чем в Москве. Город предназначал он младшему сыну — будущему князю Всеволоду Большое Гнездо, в крещении Димитрию, в честь преподобного Димитрия Солунского. И Дмитров, и Москву князь рассматривал как своего рода северные форпосты близ границ чуди и Новгородской земли. Сам он метил на великокняжеский престол в Киев и даже дважды бывал там на княжении. Но когда он явился в Киев, чтобы воцариться там поосновательнее, то был убит. Старший сын его, Андрей Боголюбский, в отместку за отца повелел разрушить Киев до основания и даже не поехал взглянуть на результат. Он перенес столицу Руси во Владимир, разом изменив всю систему координат: Киевская Русь кончилась, началась Русь Владимиро-Суздальская…
Но и во Владимирской Руси что Дмитров, что Москва продолжали оставаться заштатными городками. В конце концов история Москвы сложилась интереснее: она превратилась в столицу Великого княжества Московского, а потом и всея Руси. А Дмитров остался тихим уездным городом: река Яхрома, на которой он был поставлен, века до XVIII могла еще считаться судоходной и давать основание торгу. Потом этот ресурс иссяк. Нечто подобное случилось и с Москвой: после того как в 1918-м столица была возвращена из Петрограда в Москву, быстро выяснилось, что возможности ее развития как столичного города тоже, по существу, исчерпаны. Дело было, опять-таки, в ограниченности водных ресурсов. Москву-реку летом можно было перейти вброд в районе Кремля. Водопроводная вода не поднималась выше третьего этажа. А население Москвы только с 1928 по 1933 год увеличилось с 2,2 до 3,7 миллиона человек. Генеральный план развития и реконструкции Москвы подразумевал расширение улиц, строительство многоэтажных домов, заводов. Все это было бы абсолютно невозможно сделать — и в этом случае нынешняя Москва просто не состоялась бы — без достаточного снабжения столицы водою. А для этого был только один путь — каналом соединить Москву-реку с Волгой. Обеспечить развитие столицы волжской водой.
Идея была не нова, еще Иван Грозный, собираясь на богомолье в Белозерский монастырь, доезжал до Дмитрова, тут пересаживался в лодью, спускался по Яхроме, Сестре и Дубне в Волгу, а оттуда по Шексне поднимался до Белоозера (по трассе нынешнего Беломорско-Балтийского канала). Подать волжскую воду в столицу можно было, «заперев» Волгу в верхнем течении плотиной и далее переместив волжскую воду на полтораста километров через систему насосных станций. В 1931 году начались проектные работы в созданном Специализированном управлении канала Москва — Волга в Москве. Были разработаны три варианта: cтарицкий (со строительством плотины в районе древнего города Старицы), шошинский (наиболее дорогой) и дмитровский. Преимущество старицкого варианта было в том, что канал получился бы «самотечный», на нем не требовалось создания каскада насосных станций и шлюзов. Но в том месте, где планировалось строительство плотины, Волга течет в известняковом ложе, насыщенном карстовыми пустотами. При строительстве плотины карст мог не выдержать давления, и величайшая река Европы попросту могла уйти в подземное русло. Так из трех вариантов победил дмитровский, автором которого был молодой инженер И.С. Семенов. Дмитровский вариант был и самый короткий — «всего» 128 километров. На трассе канала планировалось построить 11 шлюзов, три железобетонные плотины, семь регулирующих водосбросов, шесть земляных дамб, восемь гидроэлектростанций. 1 июня 1932 года Совнарком СССР передал стройку ОГПУ и назвал ее будущую «столицу» — город Дмитров.
Таким образом, Дмитров, когда-то породненный с Москвою «отцом-основателем», вновь оказался связанным со столицей стратегическими интересами: через Дмитров должна была пройти главная трасса Москва—Волгостроя. Здесь же должны были разместиться управления строительства и начальство Дмитлага, которое распоряжалось зэками, главной производительной силой сталинской модернизации…
ЕСЛИ БЫ…
Едва прикоснувшись к великим стройкам первых пятилеток, поняв весь драматизм происшедшего, страшную правду «лагерной экономики», неизбежно спрашиваешь себя: что было бы, если бы после 1921 года в РСФСР действительно «всерьез и надолго» победил бы какой-нибудь мягкий социализм, развивающий принципы НЭПа, кооперацию, торговлю, индустриализацию на основе концессий — то есть примерно тот путь, который проделал Китай после Мао? Чем заплатили мы за «планов громадье» и «размаха шаги саженьи»? Только ли числом погибших в лагерях на стройках социализма? А чувство достоинства, чувство хозяина своей судьбы и своей страны? Очень многие черты, присущие самостоятельному, инициативному, свободно думающему человеку-труженику были тогда надолго вымараны из национального характера превращением гражданина в лагерного раба. А с другой стороны, без «штурмовой» индустриализации чем бы обернулась для СССР Вторая мировая война? Сражением красной кавалерии против танковых корпусов Гудериана? Или дух — не униженный, не растраченный, не попранный дух — оказался бы сильнее техники?
К счастью или к несчастью, история не знает сослагательного наклонения. И нам — хотим мы этого или нет — в отношениях с прошлым придется иметь дело с реальностью. История наша состоялась — и мы ничего не в силах в ней изменить. Разве что, изучив ее глубже, сможем понять, насколько она неоднозначна, насколько противоречива: ужас сталинской опричнины и героизм народа, пафос грандиозного строительства нового мира соединены в ней неразрывно. Может быть, именно для того, чтобы рассказать об этом, мы и предприняли свое «путешествие во времени»…
УЕЗДНЫЙ ГОРОДОК
Чудо как хорош Дмитров весной. С древних кремлевских валов, покрытых молодою травкой, все еще можно разглядеть окраины города, загородные леса и поля. Пережив эпоху канала, Дмитров постепенно стал тем же, чем и был: уютным и компактным городком. Внизу — Успенский собор кремля и вековые липы на месте посада. Чуть дальше — сверкающие свежей позолотой главки Борисоглебского монастыря, в нынешнем своем состоянии ничем не напоминающего о размещавшемся здесь управлении Дмитлага. На привокзальной площади тусуются ребята на низкорослых великах для «фигурного» катания по лестницам и тротуарам. Князь Юрий Долгорукий простирает над площадью свою длань, навстречу ему шагает Ленин, и чем ближе к вечеру, тем оживленнее становится променад на сохранившейся исторической улице…
Близость Москвы всегда держала Дмитров в исторической тени. Лишь после того, как Дмитрий Донской отдал Дмитров своему четвертому сыну, Петру, здесь образовалось удельное княжество в пределах Руси Московской, которое высшего своего расцвета достигло при сыне Ивана III, князе Юрии Ивановиче (1480–1536). И то, близость Москвы и дворцовой интриги делала тихое удельное владение небезопасным: князь Юрий Иванович, например, умер в заключении, уморенный голодом.
Самым большим историческим потрясением Дмитрова долгое время была Смута. Тогда сюда после неудачной 16-месячной осады Троице-Сергиева монастыря отступило польское воинство под водительством гетмана Лисовского и князя Сапеги. Вышиб их из Дмитрова славный воевода Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, о котором у нас еще будет повод поговорить особо. Видя, что помощи нет, Сапега сжег деревянную крепость на валах, «разбил орудия и ушел во Ржев». После Смуты город так и не вернул себе прежнего значения, надолго оказавшись в стороне от столбовой дороги истории. Описание Дмитровского уезда в словаре Макарова за 1901 год дышит сонливым покоем: «Огороды значительны, овощи разводят с промышленной целью, сбывая в Москву огурцы и капусту. Мощные залегания глины дают занятость 900 чел. (глиняная и фаянсовая посуда), развиты лесная промышленность, выделка кож и рогов, изготовление веревок и канатов, столярничество, производство стеклянных бус, ткачество. В отхожий промысел идут по преимуществу плотники. Три конских завода. Железная дорога была построена только в 1900 году…»
РОДОВЫЕ ГНЕЗДА
И тем не менее, несмотря на глубокую провинциальность самого Дмитрова, Дмитровский уезд с конца XVIII века, когда Екатериной подписан был Указ о вольности дворянства, за близость к столице и красоту окружающих город слегка всхолмленных ландшафтов избран был московским дворянством для строительства здесь имений. Толстые, Апраксины, Трубецкие, Головины — все имели здесь свои вотчины. Были среди них подлинные жемчужины: например, имение Тарусово, приобретенное в 1828 году семейством бывшего крупного петербургского чиновника С.Н. Корсакова, к тому времени имевшего уже четверых детей. Громкий столичный чин мало что значил в деревенской глуши, однако именно Семену Николаевичу Корсакову суждено было стать настоящим «гением места». Кроме того, со временем и вокруг детей сложился круг блестящей молодежи. «Я смотрю на Тарусово, как на светоч среди полного мрака, как на прекрасный оазис среди дикой пустыни…» — написал об этом месте декабрист Василий Норов — героическая и трагическая фигура своего времени. С Тарусовом были связаны все соседи: Гарднеры, Савеловы, Норовы, Поливановы, Зиловы. Здесь у Корсакова был парк, богатая библиотека, столярная мастерская и дагеротипная лаборатория, физический кабинет… Но прославился хозяин имения не этим. Все началось с того, что, оставив петербургскую жизнь и обосновавшись в Тарусове, Семен Корсаков прочитал (по-немецки, по-английски и по-французски читал он превосходно) сочинение восходящей звезды медицины немецкого доктора Самуэля Ганемана о гомеопатии. Корсаков Ганеману не поверил, но решил испытать гомеопатию на себе, чтобы убедительней возразить предполагаемому оппоненту. Лечить же он решил… застарелую подагру. В чем внезапно и преуспел. После этого он изучил произведения доктора Ганемана уже с другой точки зрения, изобрел в своей лаборатории способ приготовлять лекарства в сахарных крупинках (как они производятся и поныне). И уже до конца жизни стойко держался двух принципов: подобное лечится подобным и для изготовления лекарств следует применять минимальные дозы природного сырья, которые не имеют побочного действия. В своих сочинениях по гомеопатии Корсаков превзошел своего учителя и получил европейскую известность. При этом он гомеопатией умудрялся лечить крестьян и сам принимал до 40 человек в день. А кончилось тем, что Корсаков изобрел прообраз компьютера. По крайней мере, он изобрел перфокарту и двоичный код, на основании которого «мыслят» все «умные машины» со времен первых ЭВМ. Это нужно было для сортировки весьма многочисленных гомеопатических лекарств. Он вырезывал на перфокарте дырочки, зная, какими свойствами должно обладать лекарство и какие симптомы врачевать. Такую перфокарту он вставлял в механическую систему, которая «подбирала» подходящие лекарства по симптомам заболеваний. Сам Корсаков осознавал, что изобрел нечто не совсем обычное, ибо называл своих механических помощников «интеллектуальными машинами»…
Один из его сыновей, Михаил Семенович Корсаков, был генерал-губернатором Восточной Сибири — как раз в ту пору, когда из Сибири бежал, на словах раскаявшийся правда, государственный преступник номер один Михаил Бакунин.
Бакунинское родовое гнездо было в Прямухине Тверской губернии, но Мишель и в Дмитровском уезде был свой, благо Владимир Павлович Безобразов, сенатор, академик, экономист, публицист, издатель и педагог, — точнее говоря, еще один несомненный «гений места», — приходился Бакуниным дальним родственником. Его имение Носково — еще один «светоч» здешних мест, связанный прежде всего с историей самого талантливого из рода Безобразовых. Его супруга, Елизавета Дмитриевна, была образованнейшей женщиной своего времени, публиковалась в лучших европейских изданиях, писала на иностранных языках, поскольку она все детство провела с родителями за границей и образование получила соответствующее. Умница была необыкновенная! От мужа своего скрывала свою публицистическую деятельность, потому что он очень не любил ученых женщин. Тем более парадоксально, что из семьи вышла первая женщина-философ в России: дочь Владимира Павловича, Мария. А ее брат был зятем знаменитого историка Сергея Соловьева и написал о нем лучший биографический очерк. Владимир Павлович под конец жизни был избран в земство и в мировые судьи, чем очень гордился, считая именно земскую работу — работу интеллигента в народе — наиглавнейшей в правильном устроении общества. Но в годы молодости в его санкт-петербургском доме бывали и Тургенев, и Толстой, и Павел Анненков, основатель пушкинистики, Салтыков-Щедрин, так что и он обладал известной широтою человеческих связей.
Особняком от прочих родовых гнезд стояло имение Гарднеров в Вербилках. Франц Гарднер (1714–1796) был, естественно, немец — из тех, кто приехал в Россию работать. Он хотел делать Porzellan, фарфор. На берегу Дубны он отыскал нужного ему качества белую глину, воду, которая бы приводила в действие механизмы, и лес для обжига готовых изделий. К тому же, основав дело, он сразу же пригласил лучших мастеров с Мейсенского фарфорового завода из Германии, так что первая же продукция получилась высочайшего качества. Фарфор с Вербилковского фарфорового завода знали даже при дворе. До сих пор вербилковский фарфор существует как торговая марка. А ведь в России непросто поставить производство так, чтоб оно простояло несколько веков…
Отдаленным потомком Франца Гарднера был Лев Николаевич Зилов — толстовец и, к тому же, поэт новой школы, через которого производственная сюита Гарднеров начинает перекликаться со стихами Есенина, Блока, Бунина…
ПРЕДАНЬЯ СТАРИНЫ ГЛУБОКОЙ
В окружении таких вот «звездных» родовых гнезд сам Дмитров кажется порой не то что уездным — уезднейшим, навеки уснувшим в своих садах, липах и колокольнях (в 1897 году в городе — 4550 жителей, две больницы, мужская прогимназия, духовное училище, городское училище). И все-таки в воспоминаниях современников Дмитров на рубеже веков выглядит отнюдь не удручающе. В нем ясно видна устойчивость, основательность, здравая радость еще не поколебленной социальными потрясениями жизни.
Вот несколько сюжетов из воспоминаний дмитровчанки А.И. Елизаровой.
Три дня было базарных: воскресенье, понедельник и четверг. Приводили живьем скот, стояли возы с живыми поросятами, с глиняной посудой — целые деревни занимались этим делом; были деревни, которые гнули и делали сани. Большое село Рогачево скупало рога животных и производило расчески и гребни. Тимоновская лесная округа везла грибы сушеные, соленые, клюкву; кадки, бочки, корыта, лохани — все везлось на Дмитровский базар, но больше всего было овощей. Осенью яблоки продавали с возов не поштучно, а мерами, полумерами; подводы становились прямо на улицах, развертывали палатки с привозным товаром: арбузы, дыни, виноград, помидоры…
А ярмарки! Какие были ярмарки! Самая шумная, веселая была Борисоглебская — в середине мая. Чего тут только не было! Из Сергиева Посада приезжали кукольники и другие игрушечники, из Астрецова привозили игрушки костяные, были и татары с кружевами, платками и шарфами и даже китайцы со своею «фанзой» (традиционным китайским домиком. — Прим. авт.) и «че-сун-чой» (плотной шелковой тканью полотняного переплетения. — Прим. авт.). Палатки ставили в два ряда широко, чтобы публика могла свободно гулять меж ними; пряники высились горами. Начиналась ярмарка с вечера 1 мая по старому стилю: этот день назывался «подорожье». Гуляли «подорожье» исключительно городские жители. После ярмарки заходили обычно в Борисоглебский монастырь ко всенощной. Память Бориса и Глеба была одним из самых чтимых церковных праздников. В самый же Борисов день с раннего утра народ со всех деревень начинал тянуться на ярмарку: за версту слышны были свистульки, трубы, тещины языки, плач и смех. На площади устраивали развлечения: карусель и балаган. Весь город непременно выходил повеселиться и себя показать. Если ярмарочный день был холодный, публика почище одевалась потеплее: драповые ротонды, ватерпруфы, дипломаты, жакеты, саки. К ним дамы надевали шляпы с перьями и с птичками, а к дипломатам и сакам — платки и косынки. Иногда среди публики попадался пьяненький монашек, грызущий орех и смело стреляющий веселым глазом: забыт крепкий монастырский устав, забыта черная ряса. Как хорошо в божьем мире, как светло, как радостно!
Железную дорогу до Москвы открыли в 1900 году. Долго о ней думали-мечтали и наконец — свершилось! Весь город отправился провожать первый поезд. В то время жили в Дмитрове два старика, муж и жена Волошиновы. Мужа звали Афанасий Иванович, а жену — Сонечка, но весь город звал их Фонечка и Сонечка. Оба были косоглазы, души друг в друге не чаяли и, естественно, расставались только на те часы, что Афанасий Иванович работал в земской управе. На вокзал как всегда пришли они вместе.
Взревел паровозный гудок, махина тронулась. Сонечка упала прямо в объятия Фонечки, и от избытка чувств оба расплакались.
Случались, конечно, переполохи и посерьезнее. В 1883 году закончилась сессия окружного суда, прибывшего в Дмитров. Рассматривалось дело об убийстве крестьянином Дмитрием Богомоловым своей жены Авдотьи. Богомолов был женат девять лет, работал извозчиком в Москве и слыл за человека трезвого и честного. Жена его в отсутствие мужа вела жизнь разгульную, пьяную. До Богомолова дошли слухи, что жена его пропила все имущество их, и тут уж он сам приехал и во всем убедился. Тогда же вечером Богомолов пошел за женой в трактир и стал увещевать ее, чтобы она оставила беспутную жизнь. Авдотья же дерзко отвечала, что в трактир пришла не для того, чтобы слушать мужа. Тут уж Богомолов не выдержал и нанес ей несколько ударов кулаком, отчего жена умерла. Богомолов вину свою полностью признал, но заявил, что горячо любил жену свою и пошел за нею в трактир, чтобы она переменила свой образ жизни, убивать же ее он никоим образом не желал, а нанес побои, будучи раздражен ее ответом. Суд присяжных после непродолжительного совещания оправдал Богомолова…
КРОПОТКИН
В общем, привычный ход жизни города изменила только большевистская революция. И хотя город, как и многие города по Волге вообще, отнесся к ней без симпатии, сюда тоже пришли разруха, голод, холод, ревком и исполком. Именно в это время, летом 1918-го, в Дмитров приезжает жить — как потом выяснится, последние свои два с половиной года — «апостол анархии» князь П.А. Кропоткин. И он проживает эти последние два с половиной года очень странно: общается кое с кем из местных дворян, быстро сводит дружбу с бывшими земцами, задумавшими в бурное революционное время устроить в городе музей, сходится с уцелевшими (земскими тож) кооперативами и кооператорами. Ревкома-исполкома не замечает. Интересуется возможностями маленькой «построительной работы», которые остались в Стране Советов. Может ли революция созидать, а не сокрушать только? Для него это был принципиальнейший вопрос. «Теоретик и романтик революции, Кропоткин страдал от отсутствия душевного спокойствия, — пишет В. Маркин. — Не мог просто переживать «тайфун», тем более, как писал сам, «внес свою долю» в неуправляемую стихию, в тот поток, который все ломает, «в бешеном остервенении истребляет людей». С анархией связывают обычно проявления крайней индивидуалистической революционности. Князь Кропоткин был не из таких. Он был аристократ духа, блестящий ученый-историк, эволюционист, дарвинист… Больше всего его занимали человеческие сообщества, живущие помимо государства. Таких немало было в человеческой истории — например, вольные европейские города, «вольные горские общества» в Дагестане. Это удивительные формы общественной жизни, основанные на чувстве ответственности, солидарности и взаимопомощи. Из этих «априорных», «изначальных» чувств, из взаимопомощи и коллективизма выводит Кропоткин всю свою «Этику». Именно «Этика» стала последней книгой, которой старый революционер заканчивал свой разговор о революции в голодном Дмитрове 1918–1921 годов. Ему уже ясно, что «революция без этики», свидетелем которой он стал, — чудовищна. Иногда утверждается, что Кропоткин «принял» большевистский переворот. Это неправда. Об этом говорит его политическое «завещание», записанное дочерью Сашей, об этом он не раз писал сам: «Начиная с 1-го Интернационала (1872), мы постоянно боролись против правила социал-демократов: «Раз не наше — пусть лучше не существует!» Таков неизбежный лозунг государственной революции». Он принял посольство (или попросту визит) В.Д. Бонч-Бруевича. Но от большевистского пайка отказался. Пережил со своими «музейщиками» всю стужу революции как честный революционер. И умер от воспаления легких в плохо отапливаемом доме в феврале 1921-го.
Дальнейшее известно: траурный поезд, красные и черные стяги, гроб в московском Доме союзов, выпущенные Дзержинским под честное слово из Бутырки анархисты…
Все, кстати, вернулись после похорон обратно. В тюрьму. Политические тогда еще не нарушали честное слово…
В Дмитрове есть единственный в мире памятник Кропоткину на Кропоткинской же (бывшей Дворянской) улице. Улицу можно было бы и не переименовывать, а памятник действительно хороший. Сидит дедушка-Кропоткин в обрезанных валенках и в шинели с чужого плеча, под которой видны острые худые плечи — и взгляд его ясен. В нем нет намерения кого-то в чем-то обвинить. Во всем этом есть что-то героическое, самоотреченное, что в Кропоткине было всегда. Жена его, Софья Григорьевна, живала в Дмитрове летом в доме мужа до 1941 года, сохранив все как было при Кропоткине. Сейчас в Дмитрове готовится наконец к открытию музей П.А. Кропоткина — тоже единственный в мире. В краеведческом музее сохранилась редкая переписка Кропоткина, до сих пор не опубликованная и не переведенная…
НА ПОРОГЕ БОЛЬШИХ ПЕРЕМЕН
Тема «музейщиков» и музея протягивается из революционного прошлого России в эпоху каналстроя, когда Дмитров пережил самые масштабные изменения за всю свою историю. Случилось так, что сюда, в Дмитров, в Борисоглебский монастырь, определили управление Дмитлага — одного из главных лагерей страны, ударным силам которого было приказано осуществить строительство.
«…Если канал возводила вся страна, — пишет Н. Федоров, — то центром трассы стал Дмитров. Заштатный провинциальный городок начал расти на глазах. Строились новые дома с характерной архитектурой, появлялись новые улицы с характерными именами, в несколько раз увеличилось население райцентра.
Дмитров мог гордиться решенной проблемой электроосвещения домов, мощеными и асфальтированными улицами, современной полиграфической базой, стадионом и двумя парками культуры и отдыха, школами, водной станцией, аэроклубом, воспитавшим будущих Героев Советского Союза…».
В сохранившихся до наших дней «канальских» домах — а тогда новеньких засыпных бараках где-нибудь на улице Чекистской — проектировщики уже подробно размечали трассу канала, службы Дмитлага и управления Москва—Волгостроя, вселялись в здание Борисоглебского монастыря, а зэки, соответственно, в свои бараки на бесчисленных лагпунктах по всей трассе канала, — а в это время городской музей, разместившийся в надвратной церкви Борисоглебского монастыря, на директиву освободить помещение ответил отказом. «…Странный это был музей: его начинало еще земство и земский же союз дмитровских кооператоров. Директор музея написал жалобу в Мособлисполком и в Наркомат просвещения. В результате в Дмитрове одновременно оказались нарком юстиции РСФСР Н.В. Крыленко и член президиума ВЦИК П.Г. Смидович. Но они не могли переломить неукротимый дух решимости покончить с музеем, которым дышал начальник Москва—Волгостроя Лазарь Коган…». В один прекрасный день он попросту распорядился вышвырнуть экспонаты музея из монастыря на пустырь. К чести работников местного исполкома, они собрали в снегу и сохранили экспонаты музея.
Неожиданно крепким орешком для ОГПУ оказался директор музея К. Соловьев: его посадили в Бутырку, но он не дал пришить себе 58-ю статью (за хранение церковной утвари), отстоял свою позицию просветителя и, как ни странно, был освобожден и впоследствии стал доктором искусствоведения, директором Останкинского музея…
И все-таки времена изменились навсегда. История, казалось, начисто стирает с меловой доски все прежние имена и были, готовя подмостки для новых героев и новых декораций. Здесь, в Дмитрове, проходили теперь силовые потоки такого масштаба, что дрожала вся страна. Как пишет Н. Федоров: «…Лазарь Коган построил себе дачу на охраняемой площадке в городском парке. В городе началась новая жизнь: росли бараки, открывались тюрьмы, описывались избы, подлежащие переносу в другие места, в чистом поле появлялись улицы, поселки. Стали прибывать эшелоны с домами, клубом, вольняшками и зэками».
Но это уже следующая наша история.
